Карамель

Энни несколько дней напоминала Седрику о его обещании дать ей тетради со стихами, надеясь раскрыть в себе талант композитора и положить его строки на свою музыку. Она делала это между уроками, в коридорах, у входа в Большой зал, на лестницах, иногда почти случайно, иногда слишком очевидно. Но каждый раз Седрику было некогда: то тренировки, то учёба, то друзья забирали всё его внимание. И вот наконец, едва открыв глаза и спустившись на завтрак, Седрик попал в ловушку Энни. Она подкараулила его в коридоре, твёрдо решив добиться своего. — Ты не отстанешь, да? — вздохнул парень. — Ты же знаешь, — лишь хитро улыбнулась она, перекатываясь с пятки на носок и невинно сцепив руки за спиной. — Это будет считаться подарком на день рождения? — шутливо спросил он, вынув из рюкзака пачку помятых и исписанных тетрадей. — Ещё как! — радостно сказала она, протянув руки, по её мнению, к настоящему сокровищу. — Но только, — сказал он и в последний момент убрал тетради в сторону, не дав ей схватить их, — если никто не увидит это. — Да-да, не переживай, у нас маленький, никому не интересный кружок. Ничего масштабного не планируется, — лукавила она, говоря это. На самом деле с того момента, как девочки поддержали её идею объединиться в музыкальное трио, Энни только и жила мечтами о том, как они втроём покоряют Хогвартс своими песнями, выступают перед всей школой и производят настоящий фурор. В ее мечтах Дамблдор даже организовал им сцену посреди Большого зала. И были, конечно же, танцы… Убедив Седрика отдать ей стихи, Энни довольная побежала в Большой зал, планируя быстро позавтракать и увлечь себя чтением перед уроками. На завтрак были жареные яйца, сосиски, тосты, бекон, фасоль, грибы и овсянка, но Энни почти не смотрела на тарелки. Она села в конце стола, чтобы никто ей не мешал, уткнулась в угол и открыла тетради. Стихи были как самый вкусный десерт: в каждом было что-то особое, и у каждого было своё настроение. Твои глаза — как омут темный, Там черти прячутся на дне. Они сидят в воде зеленой И ждут, кто подойдет к тебе. А там трясина, грязь и кочки, И не спастись уже никак. Там водяной сидит в сторонке И смотрит, кто попался в мрак. Он спутает тебя травою, Заставит в омуте служить. Русалкой, жабой водяною — Кем станешь ты, ему решить. От глаз таких скорей бегите, И не глядите лишний раз. А если всё же поглядите — Болото заберет и вас. Энни нахмурилась. Сначала ей показалось, что это просто странное стихотворение — почти смешное, почти детское. Она даже попыталась представить, кому могли принадлежать эти болотные глаза. Но дальше, перелистывая страницы, она увидела своё имя. «Энни» Когда-то косы ты носила, Невинной свежести полна. Совсем недавно это было, Но промелькнула та весна. Я помню нежные улыбки, И твои странные мечты. И в вышине там пели скрипки… Но как же низко пала ты! Ты красишь брови и ресницы Тебя смущает твой же нос Перелистнуть бы те страницы Где ты… Где ты смеяться так умела, Смеяться звонко, как река. Теперь лишь тяжесть поимела, На шее бьется, как тоска. В коморках темных, среди дыма, Ты прячешь лица уголек. Забыла детство неделимо, Как обжигал его поток. С душой девчонка невинной, Теперь пугаешь зеркала. Скажи, зачем душа гонима? Зачем ты пала так…? (придумать рифму) Когда-то в платьицах весёлых, С косичкой белой за спиной, Ты бегала по коридорам, Смеясь и светлая душой. Но что случилось вдруг с тобою? Где ленточки, где тот наряд? Теперь с помадой боевой Ты выглядишь, как маскарад. Туфли на платформе странной, Колготки рвутся в мелкий клоч. Взгляд твой тяжёлый, дерзкий, одичалый — Как будто смотришь ты сквозь ночь. Ты, словно птица в яркой клетке, Рисуешь брови в потолок, В одежде — только блеск и сетки, А в сердце — путается рок. С каждой строкой у Энни всё сильнее сжималось горло. Сначала она не поверила. Потом перечитала начало ещё раз, будто имя могло оказаться не её, будто «Энни» была какая-то другая, чужая, неприятная девчонка из чужих стихов. Но чем дальше она читала, тем яснее становилось: это про неё. Про её лицо, её макияж, её одежду, её волосы, её попытки стать другой. Про всё, что и без того часто кололо изнутри, только теперь это было написано чужой рукой, аккуратно, почти старательно, как приговор. Энни разревелась прямо в столовой. Она сама не поняла, когда слёзы начали падать на страницы. Кто-то рядом повернул голову, кто-то, возможно, что-то спросил, но она уже не слышала. Смяв тетради, Энни вскочила и выбежала из Большого зала, пустившись туда, куда ноги сами несли. Ей хотелось спрятаться, уехать, исчезнуть, стать настолько маленькой и незаметной, чтобы никто больше не мог о ней написать ни строчки. Добежав до башни Гриффиндора, она не остановилась. Побежала дальше, почти не разбирая дороги, пока в итоге не оказалась в самом секретном месте во всём мире. Выручай-комната открылась так, словно ждала именно её. Энни влетела внутрь — и вместо музыкальной комнаты увидела свою спальню. Не школьную спальню, а комнату из их с отцом дома. Она захлопнула дверь, бросилась на кровать и укрылась с головой под одеяло. Всё вокруг было точной копией её настоящей комнаты. Те же картины на полках, те же подушки, книги, мелочи, расставленные так, как любила только она. Даже растения были там — они увивали потолок и стены длинными лианами, спускались зелёными прядями вдоль шкафов. Это, безусловно, было лучшее место на всей земле. И она не планировала из него выбираться. Лучше умереть от голода, чем жить с этими ужасными мыслями. Хотя умереть у неё бы не вышло: в ящике у кровати у неё всегда было много угощений на случай, если случится бессонница и захочется перекусить. Но магия комнаты, как выяснилось, не была безграничной. Энни рывком открыла ящик, надеясь найти там хотя бы карамельку, шоколадную лягушку или засохшее печенье, но он оказался пустым. Она не вела счёт времени. Её это и не волновало. В комнате было тихо, одеяло постепенно нагревалось от её дыхания, глаза болели от слёз, а все мысли снова и снова возвращались к ужасным стихам. Теперь наконец она знала, что Седрик думал о ней на самом деле. Не вслух, не в шутку, не случайно. Он написал это. Сложил в строки. Подобрал рифмы. Значит, думал долго. Энни то злилась, то снова начинала плакать, то сжимала кулаки, то разворачивала смятый листок и перечитывала самые больные места, будто пыталась убедить себя, что поняла неправильно. Но слова не становились мягче. Они всё так же лежали на бумаге, чёрные, ровные, чужие и неумолимые. Дверь неожиданно открылась. Энни испугалась. У нее было два варианта: либо Выручай-комната воссоздала и Эдгара, либо кто-то искал ее и знал куда идти. Но последнее казалось маловероятным. — Ты угадала, — победно сказала Селена, заходя внутрь спальни Энни. — Мы что, в джунглях? Я думала, это дом Энни. — Эй, — Морган кинулась к девочке, пытаясь вытащить её из-под одеяла. — Что произошло? Ты пропустила все уроки. Все искали тебя. — Конечно! — саркастически прокричала Энни из-под одеяла. — Кому я вообще нужна и интересна? Никто и не заметил, скорее всего, до последнего урока. — Неправда, — сказала Селена. — Заметил Снейп. На предпоследнем… — Ты заболела? — обеспокоенно спросила Морган, хотя вопрос был глупым, но она пыталась разговорить девочку. — Да! Уродством. Я уродка! — воскликнула Энни, вылезая из-под одеяла, но лишь потому, что там закончился воздух. Выглядела она так, будто пережила сразу несколько личных катастроф и одну плохо организованную войну. Волосы торчали в разные стороны, глаза были чёрными от размазанных теней, нос опух, щеки покраснели, а выражение лица ясно говорило: к ней сейчас лучше не подходить без веской причины и запаса сочувствия. — Ну, сейчас… — Селена! — прошипела Морган. — Ладно, — слизеринка огляделась и, увидев стакан с карандашами и ручками, вытряхнула всё содержимое на пол, чтобы налить воды. — Aguamenti… В стакане тут же забурлила прозрачная вода. — Спасибо, — Энни жадно опустошила стакан, словно плакала не пару часов, а несколько дней подряд и в пустыне. — Нужен чай, — сказала Морган. — Огневиски лучше её согреет. И успокоит. — Селена… — устало процедила девочка. — Энни, солнышко ты наше, — Морган прижала её к себе, и стало вдруг так тепло, как бывало только в объятиях миссис Уизли, — рассказывай всё. Энни сначала напряглась, но потом приятно обмякла в её руках. — Кому-то точно придётся неделю разговаривать голосом болотного хлюпня, — мрачно сказала Селена. — Или ходить с заколдованными усами, которые поют гимн Слизерина каждый раз, когда он открывает рот. Я ещё подумаю. — Я не хочу. Это ужасно. Такой стыд. — Ладно. — В смысле кровопролития не будет? — обеспокоенно пошутила Селена, искренне расстроившись. — Сколько их? Один? Два? Рыжие? — Один. — Кто? Энни опустила взгляд. Имя казалось таким большим и тяжёлым, что произнести его было почти невозможно. — Седрик, — призналась она и снова расплакалась, оплакивая больше свои тёплые чувства о дружбе с когда-то лучшим другом. — Вот дела, — протянула Морган. — Поэтому с парнями лучше не дружить. Они все придурки. — Лучше? — спросила Морган после того, как Энни выпила горячую воду без чая. — Нет, — спокойно ответила Энни. — Мне уже никогда не будет лучше. Вот, — она протянула Морган листок бумаги со стихотворением, который вырвала из тетради. Морган взяла лист осторожно, будто это был не пергамент, а что-то острое. По мере чтения её лицо менялось: сначала недоумение, потом растерянность, потом возмущение, а после злость. — Какой ужас, — прикрыв рукой губы, сказала она. — Как он мог тебе это дать? — Как он мог это написать! — вновь расплакалась Энни. — Да, — вздёрнула бровь Селена, тоже заглянув в лист, — это не станет хитом. — Ну всё, — строго сказала Морган, — прекращай это немедленно. Приведём тебя в порядок, и он ещё напишет такую поэму! Очумеешь. В хорошем смысле, а не как сейчас… Энни сидела на краю кровати, качаясь из стороны в сторону: то Селена расчесывала её волосы, то Морган оттирала въевшиеся в веки чёрные тени. Делали они это неумело, но с чрезмерной серьёзностью. — И как тебя МакГонагалл не ругает за такой макияж? — осторожно спросила Морган. — Но я же не крашусь так на уроки, — возмутилась Энни. — А по выходным можно, это моё личное право и дело. А это… Это я уже здесь накрасилась, чтобы доказать Седрику, что я красивая. После этих слов ей снова захотелось спрятаться под одеяло. Фраза прозвучала жалко и слишком честно. — А это твой образец? — прищурившись, Селена указала на плакат, висевший над письменным столом. — Это вообще девочка? Это же мужик. А если и девочка, то уж очень на мужика похожа. — Это Ди Снайдер, — обиженно сказала Энни. — Он певец. Из Twisted Sister. — Нужно и его привести в порядок. Посоветуешь ему нас? — слизеринка протянула девочке зеркало, чтобы та оценила результат их работы. — Я выгляжу обычно, — сказала она слегка разочарованно, не найдя, чем восторгаться. — Немного теней, немного блеска. И Энни ещё краше прежнего! — Совсем не заметно. — Ты и так очень красивая, — убеждала Морган. — Уж кому, а тебе не стоит вообще пользоваться косметикой. Энни ей не поверила. Она прекрасно понимала, что Морган просто пытается её успокоить. Красивые девочки всегда так говорили — легко, уверенно, с тем спокойствием, которое бывает только у тех, кто никогда по-настоящему не сомневался в собственном отражении. — Седрик же не написал, что ты уродина, — продолжала она. — Смотри, пишет, что скучает по твоей косичке и нежности. — Какой косичке, — на этот раз Морган была очень неосторожна, ненароком задев самую больную для Энни тему — её волосы. — Посмотрите на это! Как бы я хотела иметь такие же волосы, как у вас… Энни снова завалилась на кровать. Ей очень сильно хотелось пострадать и пережить своё горе в одиночестве. По-настоящему, как положено: лицом в подушку, с трагическим молчанием, отказом от еды и, возможно, с последней запиской, где все поймут, как были неправы. Но присутствие Селены и Морган не позволяло отгоревать в одиночку. — Ты не можешь тут остаться, — наконец сказала Морган. — Могу, конечно, — хмыкнула Энни, укутываясь в одеяло. — Я полежу тут, посплю. И всё пройдёт. — Ну нет, ты тут одна не останешься. — Я тут ночевать не буду, — сказала Селена, осматривая комнату. — Омлета бы сюда, и было бы прям как дома. — Двигайся, — настойчиво сказала Морган, сняв мантию. — Ты что? — удивилась Энни. — Я никуда отсюда не уйду, — она забралась под одеяло и, взбив подушку, улеглась прямо рядом с Энни. — Селена? Селена долго оценивала варианты, опасаясь, что вездесущие лианы поглотят её ночью. В конце концов она последовала примеру Морган и залезла на кровать. — Это что, девичник? — улыбнулась Энни. — Типа того. — Роскошно… — Морган, а у тебя случайно нет… Морган поняла всё без слов. Она резво спрыгнула с кровати и достала из своего рюкзака разные сладости и булочки: шоколадные пирожные, засахаренные орешки, пару кексов, несколько булочек с корицей, карамельки, завернутые в шуршащую бумагу, и маленький пакетик печенья, который, судя по виду, пережил не одну перемену. — Ты просто чудо! — Ну и что, мы так и будем лежать, пока не уснём? — спросила Селена. — А что обычно делают на девичниках? — спросила Морган. — Сплетничают, гадают, смотрят фильмы, танцуют, — ответила Энни. — Наверное, так. Морган протанцевала до шкафа, распахнув его дверцы. — Одолжишь пижаму? — Ну да, наверное, — удивилась Энни, а следом потянулась к прикроватной тумбе и взяла свой плеер и волшебную палочку. — Что делаешь? — негодовала Селена, наблюдая за тем, как Энни стучит своей палочкой по коробке. — Сейчас узнаете… На всю комнату зазвучала музыка.

We're not gonna take it No, we ain't gonna take it We're not gonna take it anymore

We've got the right to choose it There ain't no way we'll lose it This is our life, this is our song

We'll fight the powers that be, just Don't pick our destiny 'cause You don't know us, you don't belong

We're not gonna take it No, we ain't gonna take it We're not gonna take it anymore

Twisted Sister — We're Not Gonna Take It

— Супер! — Морган начала танцевать. Она двигалась легко и смешно, без всякого стеснения: то кружилась на носках, то подпрыгивала. Рукава болтались, волосы прыгали по плечам, а её лицо светилось довольным восторгом. Селена осталась лежать в кровати, не желая дрыгаться под странные мотивы, но к припеву и ее ноги затряслись под одеялом, и она все же встала. Энни сначала сидела на кровати, прижимая к груди подушку. Она не сразу позволила себе улыбнуться. Обиду всё ещё можно было почувствовать где-то внутри — тонкую, колючую, как зацепку на ткани. Но музыка постепенно вытаскивала её из этой собственной тишины. Сначала Энни стала покачивать головой в такт, потом протянула руку за еще одной булочкой, потом тихо подпела одну строчку, словно проверяя, имеет ли право снова звучать. Девочки пели, скакали, смеялись, кружились и дурачились. Морган изображала певицу на сцене, зажимая в кулаке плюшевого зайца вместо микрофона. Селена громче всех вытягивала припевы. Комната быстро превратилась в беспорядочный, уютный мир: на полу валялись носки, обёртки, подушки; на тумбочке стояли недопитые кружки; одеяла сползли с кроватей. Музыка то становилась громче, то тише, то вдруг захлёбывалась на особенно весёлой части песни. Они танцевали, пока были силы, потом падали на кровать, потом снова вскакивали, потому что начиналась любимая часть. Они спорили, кто хуже поёт, придумывали нелепые движения, делили последнюю конфету на троих и в какой-то момент уже просто сидели рядом — растрёпанные, сонные, счастливые, с одинаково липкими пальцами и одинаково довольными лицами. Наутро они проснулись по будильнику и совершенно не желали вылезать из кровати. Все спали как попало. Лежать в ряд оказалось неудобно, и за ночь каждая перекатилась туда, куда смогла. Морган лежала почти поперёк кровати, уткнувшись щекой в смятую подушку. Одна её рука свисала вниз, а пальцы почти касались пола. Селена забралась в самый угол, завернулась в одеяло так плотно, что из-под него торчали только растрёпанные волосы и кончик носа. Энни каким-то образом оказалась у изножья, свернувшись калачиком поверх сбившегося пледа. Это была лучшая ночь. Но утром нужно было идти на уроки. Селена и Морган должны были идти на Древние Руны, а Энни предстоял её самый нелюбимый предмет — Магловедение. Выбрав магловедение как дополнительный предмет, Энни рассчитывала заработать ещё одну положительную оценку в аттестат — спокойную, почти заслуженную заранее. Ей казалось, что уж здесь-то у неё точно не должно возникнуть трудностей. Она наполовину магл, всю жизнь прожила среди маглов, знала их привычки, дома, транспорт, магазины, школы, телефоны, лампочки, чайники, автобусные остановки и странную магловскую способность чинить всё скотчем. Ей казалось, что Магловедение будет чем-то вроде отдыха. Но не тут-то было. Как оказалось, волшебники не имели ни малейшего представления о маглах. По крайней мере, такого представления, которое можно было бы назвать хотя бы приблизительно верным. Почти всё, что Энни говорила на уроках, профессор Бербридж встречала тонкой, снисходительной улыбкой и тут же оспаривала — так уверенно, будто сама провела детство среди маглов. Например, электричество, по словам профессора Бербридж, маглы использовали как «грубую и весьма опасную замену бытовой магии», хотя Энни несколько раз пыталась объяснить, что электричество не заменяет магию — оно просто питает приборы. А лампочка не хранит внутри крошечный огонь. Как и лифт не поднимается вверх потому, что маглы тайно приручили невидимых пикси и заставили их тянуть кабинку за верёвки. Особенно тяжело далась профессору Бербридж мысль о том, что компьютер не думает как человек и не является зачарованным человеком. Он считал, хранил, показывал, передавал — но не потому, что в нём сидела волшебная сущность. Просто маглы научились заставлять железо выполнять команды. И вот теперь Энни предстояло выступить с докладом на тему: «Магловские способы творить невозможное без магии». Кабинет магловедения был почти пуст. Энни заметила это ещё в самый первый день, когда пришла на урок и остановилась у порога, сжимая ремень сумки. В комнате стояло слишком много парт для такого количества учеников: ряды уходили далеко вперед, но большая часть мест пустовала, и между ребятами зияли широкие промежутки. Кто-то занял место у стены, кто-то спрятался ближе к последней парте, двое когтевранцев сидели рядом и шептались над одним учебником. На передних местах было особенно пусто. Слизеринцев в кабинете не было ни одного. Энни этому даже не удивилась. Сам кабинет выглядел так, будто магловский мир однажды попытались собрать заново и по слухам. На полках стояли предметы, которые Энни знала с детства, но здесь они казались почти музейными уродцами: старый тостер без шнура, телефон с треснувшей трубкой, пульт от телевизора, которому кто-то приделал подпись «вероятно, управляющий амулет», будильник с отломанной стрелкой, фен, разобранный до винтиков и разложенный на бархатной подкладке, будто редкий артефакт. У окна стоял телевизор с выпуклым экраном. Профессор Бербридж называла его «ящиком для движущихся изображений» и всякий раз произносила это так, словно подозревала внутри живого духа. Энни сидела среди этих нелепых свидетельств чужого непонимания и чувствовала, как у неё всё больше чешутся руки — не от желания спорить, а от желания поставить каждый предмет на место и просто объяснить: это не ритуал, не проклятие, не украденные чары. Это вещь. Обычная вещь, сделанная людьми, которые не могли взмахнуть палочкой и потому научились думать иначе. Когда урок начался Энни вышла к доске, положила пергамент на край преподавательского стола и на мгновение задержала руку на куске мела. Сначала она собиралась просто читать. Так было бы безопаснее: вступление, несколько примеров, вывод — всё ровно, аккуратно, без лишнего риска. Но, глядя на однокурсников, разбросанных по почти пустому кабинету, Энни вдруг поняла, что одних слов снова будет мало. Слова о маглах здесь слишком легко превращались в преувеличение, в странную историю, в то, во что можно не поверить. Ей нужно было не просто рассказать, что маглы умеют делать невероятное. Ей нужно было показать, как они к этому приходят. Энни взяла мел и повернулась к классу. — Я буду писать на доске, — сказала она заранее, чтобы это не выглядело как странный фокус. — Не заклинания. Не руны. Просто обозначения, которыми маглы пользуются, когда описывают законы природы. Профессор Бербридж чуть приподняла брови, но возражать не стала. Кто-то на задней парте выпрямился. Один из когтевранцев тут же придвинул к себе пергамент, явно решив записывать. Остальные смотрели настороженно. Энни сделала вдох. — Маглы лишены магии, — сказала она. — У них нет палочек, заклинаний, зелий, летучего пороха, порталов и зачарованных предметов. Они не могут щёлкнуть пальцами и зажечь огонь. Не могут заставить перо писать само. Не могут открыть дверь словом, если у них нет ключа. Она сделала короткую паузу. В классе было тихо. Пока всё звучало понятно — почти привычно. С этим никто не спорил. — Но это не мешает им создавать невероятное. Отсутствие магии не делает их беспомощными, — продолжила Энни. — Оно заставляет их искать другие способы. Она повернулась к доске и крупно написала:

ВОПРОС → НАБЛЮДЕНИЕ → ОПЫТ → РАСЧЁТ → ИЗОБРЕТЕНИЕ

Мел скрипнул по доске. Несколько человек чуть подались вперёд. — Это их путь. То, как они создают вещи, — пояснила Энни, прежде чем кто-нибудь успел спросить. — Сперва маглы задают вопрос. Потом наблюдают. Потом проверяют. Потом считают. Потом снова ошибаются, снова проверяют, снова считают. И только после этого у них появляется вещь, которая работает. Она постучала мелом по последнему слову. — Не потому, что в ней спрятаны чары. А потому что они поняли закон, по которому она может работать. Энни крупно написала одно слово:

СВЕТ

— Возьмём самое простое, — сказала она. — Свет. Для волшебника свет часто начинается с заклинания: слово, движение палочки, намерение. Для маглов свет — это не только то, что можно зажечь. Это явление, которое можно изучить. Она провела под словом ровную черту. — Измерить. Разложить. Описать. И нет, — добавила Энни, заметив, как кто-то уже открыл рот, — они не ловят солнечные лучи в специальные сосуды. Они научились создавать свет сами, потому что поняли, при каких условиях он появляется. В классе кто-то тихо фыркнул. — Среди маглов много учёных. Учёные — это не колдуны и не прорицатели. Это люди, которые всю жизнь задают миру вопросы и не успокаиваются, пока не получают ответ. Они не приказывают природе подчиняться. Они наблюдают за ней. Ошибаются. Проверяют. Считают. И снова проверяют. Она взяла небольшую паузу и перевела дыхание:

свет = частица и волна

— Маглы выяснили, что свет ведёт себя очень странно, — сказала гриффиндорка. — Иногда как волна. Иногда как поток частиц. Эти частицы называются фотонами. Она написала рядом:

фотон

Потом, чуть ниже:

E = hν

Мел скрипнул по доске особенно отчётливо. Однако, когда Энни обернулась к классу, она увидела у однокурсников такие лица, что сразу поняла: здесь она свернула слишком резко. Для неё это было почти очевидным продолжением, но для них — внезапным прыжком в тёмную воду. Она чуть смягчила голос. — Это не нужно запоминать, — сказала девочка. — Я показываю это не для того, чтобы вы решили задачу. Просто чтобы вы увидели: маглы не говорят «свет горит, потому что горит». Они записывают, от чего зависит его энергия. Она указала мелом на формулу. — Это формула энергии фотона, — пояснила она уже менее уверенно. — Энергия равна постоянной Планка, умноженной на частоту. Она написала ещё одну формулу:

U = IR

А под ним:

I = U / R

— И вот так они делают свет. Все заметно оживились и придвинулись ближе, словно сейчас Энни раскроет наконец то секрет, волнующий всех магов. — Это закон Ома, — сказала Энни. — Он описывает электрический ток. I — сила тока, U — напряжение, R — сопротивление. Если сказать совсем просто: напряжение как будто толкает электричество, сопротивление мешает ему идти, а ток показывает, сколько электричества проходит. Она нарисовала простую цепь: батарейку, провод и лампочку. — Если путь замкнут, ток идёт, и лампа горит. Если цепь разорвана, лампа гаснет. Магл не произносит заклинание света. Он создаёт условия, при которых свет появляется сам. На первой парте пуффендуйка медленно склонила голову набок, разглядывая запись так, будто Энни вывела на доске не физическую формулу, а неизвестную разновидность рун. — Это… магловские письмена? — осторожно спросил кто-то. — Нет, — ответила Энни. — Это физика. Она почти улыбнулась, но сдержалась. — Маглы научились описывать мир числами и формулами. Не потому, что мир прост. Наоборот. Потому что он слишком сложен, чтобы довольствоваться догадками. Они изучают электричество — и зажигают города. Изучают движение — и строят поезда. Изучают давление, скорость и форму крыла — и заставляют самолёты подниматься в небо. Она написала на доске:

F = ma

— Вот, например, движение. Это второй закон Ньютона. Сила равна массе, умноженной на ускорение. Если магл хочет, чтобы тяжёлая вещь поехала, он должен знать, какая сила нужна. Если силы мало — она не тронется как надо. Если силы слишком много — сломается, перевернётся или врежется во что-нибудь. Рядом она быстро нарисовала маленькую тележку и стрелку. — Вот так едут поезда. Маглы не приказывают огромной железной машине двигаться. Они рассчитывают, какая сила нужна, сколько весит поезд, как быстро он должен разгоняться, как колёса будут держаться за рельсы. Потом строят двигатель, колёса, рельсы — всё так, чтобы расчёт сошёлся. И тогда поезд едет. Кто-то почти шёпотом спросил: — Просто потому что они это написали? Энни обернулась. — Потому что они написали верно, — сказала она.

p = F / S

— Давление — это сила, делённая на площадь. Если наступить каблуком на снег, он провалится глубже, чем если встать на широкую доску. Вес может быть один и тот же, но площадь разная. Вот так маглы строят мосты и дома. Они записывают, куда пойдёт сила, где будет давление, какая часть выдержит, а какая нет. Если запись верная — мост стоит. Если нет — падает. Мальчик с третьей парты посмотрел в окно, где за стеклом лежал февральский снег, и, кажется, впервые понял пример не как теорию, а как что-то знакомое. — Значит, маглы всё время… считают? — спросил он. — Часто, — сказала Энни. — Особенно если хотят, чтобы что-то не упало, не взорвалось и не убило их при первой попытке. Класс засмеялся. Энни дождалась, пока смех стихнет, и продолжила: — Так появляются мосты, поезда, дома, самолёты. Самолёт летит не потому, что его зачаровали. Он тяжёлый, да. Сам по себе он не должен висеть в небе. Но маглы записали, как воздух течёт вокруг крыла. Где он идёт быстрее, где медленнее, где давление больше, где меньше. Они подбирают форму крыла, скорость, силу двигателя — и, если всё рассчитано правильно, воздух поднимает машину. Она стёрла свободный угол доски и нарисовала крыло — не очень ровное, зато узнаваемое. Потом показала стрелками поток воздуха сверху и снизу, подписала скорость и давление. — Они не заставили воздух подчиниться приказу. Они поняли, как он движется. И построили машину так, чтобы этот закон работал на них. Энни ненадолго замолчала, давая им рассмотреть рисунок. Теперь доска уже начинала выглядеть не как школьная доска, а как тайный шифр другой цивилизации: слова, буквы, дроби, стрелки, маленькие схемы, греческие символы. Она положила мел на край доски. Пальцы у неё были белыми от меловой пыли. — Волшебники делают невозможное возможным с помощью магии, — сказала Энн тише. — А маглы добиваются невозможного сами: через наблюдение, расчёты, опыты, провалы и упрямство. Нил Оумен нахмурился, глядя на доску. — Но откуда мы знаем, что всё это не началось с магии? — спросил он наконец. — Не сейчас, а когда-то давно. Может, кто-то из волшебников нарушил закон и показал маглам основы чар. Просто они записали их… вот так. Он кивнул на формулы. Энни только посмотрела на доску, исписанную мелом, потом снова на класс. — Всё по Кларку, — сказала она. — По кому? — переспросил Роджер Дэвис. — Любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Энни произнесла это спокойно, но видя в глазах слушателей непонимание и недоверие, почувствовала, как её собственный пыл понемногу гаснет. Кажется, она не смогла убедить их до конца. Формулы стояли за её спиной строгими белыми рядами, но для класса они всё ещё оставались чем-то чужим — не доказательством, а загадкой. — Но это не значит, что технология и есть магия. Это значит, что иногда чужой ум кажется волшебством, пока не поймёшь, сколько труда за ним стоит. Она замолчала. В кабинете несколько секунд было слышно только, как профессор Бербридж медленно выводит что-то на своём пергаменте. Перо скребло негромко, сухо, почти неприятно. Энни стояла у доски и ждала. Наконец профессор подняла голову. — Мисс Кроу, — сказала она ровным голосом, — вы, безусловно, проделали большую работу. Энни насторожилась. — Однако, боюсь, вы так и не ответили на главный вопрос темы, — продолжила профессор Бербридж. — Как именно маглы способны творить все эти свои вещи без магии? Энни моргнула. — Простите? — Вы привели множество… обозначений, — профессор слегка повела рукой в сторону доски, словно не хотела называть формулы формулами. — Несомненно, любопытных. Но сам вопрос остался не вполне раскрыт. Энни посмотрела на доску. Потом на профессора. Потом снова на доску. — Я же весь доклад об этом рассказывала, — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя голос всё равно дрогнул. — Вот. Вопрос, наблюдение, опыт, расчёт, изобретение. Законы. Формулы. Проверка. Они не рисуют это ради красоты, они используют это, чтобы понять, как вещь будет работать. Профессор Бербридж хмыкнула. — Видите ли, мисс Кроу, я давно занимаюсь изучением маглов, — сказала она. — И должна признаться, впервые сталкиваюсь с утверждением, будто подобные письмена имеют у них практическое применение. — Это не письмена, — сказала Энни. — Это расчёты. — Разумеется, — мягко ответила профессор, явно не разумея ничего. — Но вы действительно утверждаете, что маглы наносят эти знаки на свои устройства, и после этого устройства начинают работать? В классе кто-то тихо прыснул, но сразу замолчал. Энни почувствовала, как у неё внутри всё медленно и очень устало опускается куда-то вниз. — Нет, — сказала она. — Не наносят. То есть иногда на деталях бывают обозначения, но это не… Они не заставляют вещь работать. Формулы нужны раньше. До того, как вещь сделают. Профессор Бербридж склонила голову. — Раньше? — Да. Чтобы рассчитать. Чтобы понять, какой должна быть деталь. Какой ток выдержит провод. Какой формы должно быть крыло. Какая нагрузка будет на здание. Они сначала считают, потом строят. Просто подставляют числа вместо букв. — И после расчёта здание держится? — Если расчёт верный — да. — А если неверный? — Тогда здание может рухнуть. Профессор Бербридж сделала пометку на пергаменте с таким выражением лица, будто только что доказала слабость всей магловской цивилизации. — Значит, магловские сооружения держатся на правильности записанных символов, — подвела она итог. — Нет! — вырвалось у Энни слишком резко. Несколько человек подняли головы. — Не на символах. На материалах, форме, законах физики и точности расчётов. Символы — это просто способ записать мысль. Профессор Бербридж задумалась. Она посмотрела на Энни поверх очков с мягким, чуть укоризненным терпением взрослого человека, которому приходится иметь дело с излишне горячим ребёнком. — Я понимаю вашу увлечённость, мисс Кроу, — сказала она. — И ценю личный опыт, который вы привнесли в доклад. Но подобные мысли требуют осторожности. Особенно когда речь идёт о маглах. Энни едва не открыла рот снова, но вовремя прикусила язык. Профессор поставила на пергаменте последнюю отметку. — За старание и объём работы — хорошо, — объявила она. — За раскрытие темы… с некоторыми существенными замечаниями. Энни села на место под неровный шелест пергаментов и приглушённые перешоптывания. Формулы всё ещё белели на доске, строгие и ясные, как ей казалось. Только теперь они выглядели не победой, а следами битвы, которую она не то чтобы проиграла, но и выиграть не смогла. После сражения с глупостью на магловедении у Энни появилась отличная возможность выпустить пар: следующим уроком был Уход за магическими существами, а значит, нужно было выйти из замка и пройтись по морозу. Она шагала мимо теплиц, глубже запахнув мантию. После душного кабинета, профессорского недоумения и формул, которые для всех так и остались «магловскими письменами», февральский холод казался почти спасительным. Он щипал лицо, забирался под шарф, заставлял дышать ровнее и будто понемногу остужал всё, что ещё кипело внутри. Утро стояло ясное и острое, словно мир за ночь покрыли тонким стеклом. Снег лежал на дорожках неровной белой коркой, хрустел под подошвами, темнел в следах учеников и поблёскивал там, где его ещё не успели затоптать. Над крышами теплиц висел бледный свет. Стёкла были затянуты инеем, а за ними угадывалась влажная зелень. От озера доносился сухой ледяной ветер, и каждый выдох Энни превращался в маленькое облачко, которое тут же растворялось в холодном воздухе. — Эй! Энни сразу поняла, что это «эй» предназначалось ей. Узнала голос — и от этого только сильнее сжала губы. Она не обернулась. Даже шага не сбавила. Просто пошла дальше, будто ничего не слышала. — Энни! Седрик догнал её через несколько секунд. Он запыхался, мороз зарумянил его заострившиеся подростковые щёки, кончик носа покраснел, волосы растрепались от ветра. — Энни, куда направляешься? — спросил он, подстраиваясь под её шаг. — К Хагриду? Она молчала. На её лице не было почти ничего. Ни злости, ни обиды, ни слёз — только странная, напряжённая пустота, от которой Седрик, кажется, растерялся сильнее, чем от любого крика. Но он всё ещё не понимал. Не мог понять, потому что привык: если Энни злится, она говорит. Если обижается, язвит. Если ей больно, она делает вид, что ей смешно. — Опять бормочешь себе под нос? — попытался он усмехнуться, не услышав ответа. Усмешка вышла неуверенной. — Слушай, а тетради с тобой? Я там кое-что забыл… Энни остановилась так резко, что Седрик едва не налетел на неё. — Да, — сжатый кулак ударил его в грудь, на землю упал смятый лист бумаги. Лицо у него мгновенно изменилось. — Ты забыл, — её голос звучал срывающимся шёпотом, который быстро перешёл в гнев. — Ты забыл написать, что ненавидишь меня, — сказала она. Голос у неё был низкий, злой, но дрожал где-то глубоко внутри. — Целая поэма — слишком много для такой уродки, как я. Достаточно было одной строчки. Вот твой стих, Седрик. Седрик опешил, глядя то на неё, то на то, что он так небрежно и бездумно оставил в тетради. — Энни, — начал он, его голос прозвучал растерянно, почти жалобно, — ты… ты уже читала? Седрик побледнел и даже румянец не помогал. Он стоял, будто его прибило к земле. Энни развернулась и пошла дальше. Молодой человек растерялся, но быстро взял себя в руки и бросился вдогонку, спотыкаясь на снегу. — Ты всё не так поняла, я такого не писал! — Да? — злобно усмехнулась она, не останавливаясь. — А что ты написал? Дай-ка процитирую: «как низко пала ты»! «Рисуешь брови и ресницы», «маскарад»! Представь себе, девочки делают это потому, что хотят быть красивыми. Нас с детства помещают в систему эстетических требований, где красота не удовольствие, а обязанность. Будь красивой, будь приятной, будь лучше, чем ты есть, иначе тебя просто не заметят. Мы живём под вечным судом чужих взглядов, Седрик. Не то что вы! Проснулись, потянулись — и уже красавцы. Она кидала ему слова в лицо, как удары, и каждый из них попадал точно в цель. — Это унизительно, — ее голос задрожал, но не ослабел. Слезы предательски жгли веки, мешая видеть его растерянное лицо. — Значит, о Софи ты пишешь такие прекрасные стихи, — она отвела взгляд в сторону. — О её глазах, о её улыбке, о том, какая она чудесная, светлая, красивая. А мне — вот это? Почему? Что со мной не так? Где твоя Софи сейчас? Она стояла перед ним посреди заснеженной дорожки, с красными от мороза щеками, с дрожащими губами. Он молчал, сраженный. Губы пытались что-то произнести, но ни слова не рождалось. Энни, глядя на него, почувствовала, как слезы вырываются наружу, не спрашивая разрешения. Она смахнула их быстро, словно стерев слабость с собственного лица. — Ты даже не представляешь, что я почувствовала, когда прочитала это. Седрик опустил глаза. — Я не… — Я думала, ты видишь во мне что-то большее. Думала, что ты мой друг. Думала, что хотя бы ты… Пусть все остальные смотрят как хотят, пусть смеются, пусть сравнивают, пусть выбирают «Софи», потому что она светлая, нежная и у неё глаза как чёртово озеро на рассвете. Но ты… ты был моим другом. Она сказала это на одном дыхании, не замечая как уже кричит. — А теперь я не понимаю… — Нет, — быстро сказал Седрик. — Нет, Энни, клянусь, нет. — Почему? Зачем ты это написал? Морозный воздух стоял между ними остро и неподвижно. Где-то дальше, у теплиц, слышались голоса учеников, но здесь, на дорожке, всё будто сузилось до них двоих и смятого листка в его руке. — Энни, — наконец выдохнул Седрик. Его голос был тихим, израненным. — Я урод. Прости меня. — Нет, — ответила она холодно. Ее глаза встретились с его, но в них уже не было теплоты, которую он когда-то знал. Он вздрогнул. — Я буду умолять, — сказал он. Его жалкий, потрёпанный вид раньше мог бы заставить Энни простить его и без извинений. Раньше она бы фыркнула, закатила глаза, сказала что-нибудь колкое — и всё равно смягчилась бы, потому что это был Седрик. Но не теперь. — Я встану на колени, отморожу себе ноги, заболею, пусть меня высмеют, — быстро заговорил он, словно боялся, что она уйдёт раньше, чем он успеет сказать хоть что-то важное. — Но прости меня. И прежде, чем она успела сказать что-либо, он рухнул в снег. Без предупреждения, будто все внутри него рухнуло тоже. Энни замерла, застигнутая врасплох. Ей хотелось отвернуться, оставить его там, но что-то внутри шептало иначе. Она ненавидела себя за этот шепот. Седрик поднял к ней глаза, полные отчаяния. — Прости, Энни… пожалуйста. Энни не собиралась участвовать в этом представлении. Внутри всё ещё жгло, и его внезапная готовность падать в снег не отменяла ни одного написанного им слова. Она резко развернулась, чтобы уйти, но Седрик успел обхватить её двумя руками. — Пусти, — распереживалась она, — нас не так поймут. — Я не прощу себя никогда, — сказал он, не позволяя ей вырваться. — Но я прошу тебя простить меня. — Нет. — Тогда мы будем тут стоять пока не заледенеем. — Славно, — Энни скрестила руки, перестав сопротивляться. — Хочешь ударь меня. — Нет. — Я готов на все. Энни, мы же столько раз ссорились и мирились, помнишь, как в шесть лет я зарядил тебе по голове апельсином? — Конечно. Ты всегда так. — Бросаюсь в тебя апельсинами? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла совсем не весёлой. — Это из-за этого у тебя такое сильное влечение к цитрусовым? Апельсин ударил в голову? Энни ничего не ответила, смотря в даль, она не собиралась поддаваться на такие дешевые уловки. — Но ты простила меня тогда, — сказал Седрик тише. — А помнишь, как ты порвала мне штаны какой-то корягой, потому что тебе очень хотелось притащить её домой? — Ты сам порвал свои штаны. Не нужно было вырывать её из моих рук. — Я шел по деревне демонстрируя всем свое белье. И я тогда простил тебя. — Есть ещё воспоминания о том, как великодушно ты меня прощал? — Нет, — сказал он. — Ты просто чудо. Ты мой лучший друг-девочка. — Потрясающе, — закатила она глаза. Но в её голосе уже не было прежнего льда. Не было и тепла — нет, до тепла было далеко. Просто злость, такая острая в начале, начала уставать. Обида оставалась, тяжёлая и живая, но прежняя ярость больше не держала её за горло. Седрик, кажется, услышал эту крошечную перемену. — Я готов на всё, — повторил он уже серьёзнее. — Я испортил твой деньрожденческий месяц, я подорвал твоё доверие, и я сделаю всё, чтобы вернуть его. Я устрою тебе лучший день рождения в жизни. — Даже не пытайся. — Да, ты требовательный именинник. Но я сделаю все как надо. Энни посмотрела на него сверху вниз. Он выглядел глупо: колени в снегу, руки всё ещё обнимают её, лицо виноватое, упрямое и такое знакомое, что от этого становилось ещё больнее. — Я хочу пойти в Хогсмид. — Хорошо. — В пятницу. — Твой день рождения в пятницу? — В среду. Но в пятницу после уроков я хочу в Хогсмид. Седрик моргнул. До него дошло не сразу, а когда дошло, лицо у него сделалось настороженным. — На День всех влюблённых? — оторопел он. — Со мной? — Пригласи своих друзей. Алекса. — А твои подружки пойдут? — Нет. Только мы втроём. Седрику было странно слышать такое. Он начал сомневаться. Энни заметила его колебание. — Отпусти. — Ладно, хорошо, — сдался он быстро, словно боялся, что одно лишнее сомнение перечеркнёт всё. — Хогсмид в пятницу. Мы втроём. Ещё пожелания? — Я подумаю. — Хорошо. Седрик разжал руки. Он не успел даже подняться, как Энни развернулась и пошла дальше по дорожке, не оглянувшись. Снег хрустел под её шагами, мантия колыхалось на ветру, и вся её спина говорила: разговор окончен. Седрик остался на коленях ещё на несколько секунд. Потом медленно поднялся, отряхнул снег с мантии и только тогда, спохватившись, посмотрел в сторону поля. Он уже на полчаса опаздывал на тренировку по квиддичу.