Карамель

Close your eyes, give me your hand, darling Do you feel my heart beating? Do you understand? Do you feel the same? Am I only dreaming? Is this burning an eternal flame?

I believe it's meant to be, darling I watch you when you are sleeping You belong with me Do you feel the same? Am I only dreaming? Or is this burning (burning) an eternal flame?

Say my name Sun shines through the rain A whole life so lonely And then come and ease the pain I don't want to lose this feeling, oh

The Bangles — Eternal Flame

Двенадцатое февраля. Впервые в истории этот день уступил по своей важности Дню всех влюблённых. Энни ждала четырнадцатое февраля так напряжённо, будто сама дата уже светилась где-то впереди, обещая что-то невероятное. Каждый день она готовилась к мысли, что проведёт вечер с Алексом Майерсом. Уже послезавтра её ожидало свидание с мальчиком — и ничего, что Седрик пойдёт с ними. Когда-нибудь наступит день, когда она будет ходить на свидания с Алексом без чужой помощи. И если всё пройдёт успешно, этот день уже не за горами. Утренняя почта принесла Энни много поздравлений и подарков от близких. Она сложила всё в рюкзак, оставив приятное на вечер: хотелось не спешить, развернуть каждый свёрток спокойно, когда уроки останутся позади и никто не будет торопить. Впереди её ожидало несколько занятий, и день, несмотря на праздничное начало, обещал быть самым обычным. — А вот и именинница, — игриво сказал Фред, подкравшись к Энни со спины, когда она доедала свой завтрак. — Ого! Как ты за ночь выросла! Энни рассмеялась. — Есть планы на сегодня? — хором спросили близнецы. — Уроки, — пожала плечами девочка. — Скука! — У нас для тебя есть подарок, — сказал Джордж, хитро улыбнувшись. — Правда? — просияла Энни. Джордж протянул ей бумажный конверт, сложенный вручную из листа пергамента. Он был таким тонким, что Энни даже усомнилась, что там вообще что то есть. На всякий случай она потрясла его, потом осторожно открыла от себя, соблюдая все меры предосторожности, необходимые при общении с близнецами Уизли. — Это купоны? — удивлённо сказала она. — Это возможность, — мечтательно провёл рукой перед собой Фред. — Заставить нас исполнять все твои желания, — закончил Джордж. Энни посмотрела на два аккуратно вырезанных листочка. — Тут всего два купона. — Так и нас двое, — сказал Джордж. — По одному на каждого. — Не затягивай, срок годности до конца месяца. — Спасибо, — благодарно улыбнулась Энни. — Хочешь прогулять Травологию или убить кого-то — обращайся, — сказал Фред. — Всё сделаем. — Вы слишком уверены в моей миролюбивости, так рискуя, — посмеялась она. — У меня как раз сейчас Травология. — Это что, желание? — Нет-нет, — быстро сказала Энни. — Я обязательно пойду. И уже пора уходить. Ещё раз спасибо! Она направилась к выходу из столовой, как вдруг Морган подхватила её под руку. — Ужас, — состроила она унылую гримасу, — я бы сейчас вообще не вылезала из кровати. Травология меня убивает. — Точнее, ты её, — посмеялась Энни, зная о предрасположенности Морган убивать все растения, которых касались ее руки. — Очень смешно. Надеюсь, Стебль не задаст нам новое задание по выращиванию какого-нибудь мимбулуса мимблетонии. И ещё скажет: «Выберите себе образец, вы почувствуете своё растение, поговорите с ним». И что мне ему сказать? Милое растение, хотело бы ты умереть на моем подоконнике? Энни расхохоталась. — Какое у тебя сегодня хорошее настроение, — неубедительно удивилась Морган, искоса поглядывая на неё, — как будто у тебя День рождения. — Морган, — Энни смущённо спрятала лицо в ладони, когда однокурсница вытащила из кармана свёрток в праздничной упаковке. — Я же не говорила вам. Ну зачем? Откуда ты всё знаешь? — Энни, — рассмеялась девочка, по-доброму отмахнувшись. — Спасибо огромное. Открою вечером. — Почему? — расстроилась девочка. — Я хотела видеть твою реакцию. — Ну хорошо, — Энни счастливо сверкнула глазами, разворачивая упаковку. — Вау, какой красивый. В руке у нее лежал небольшой кулон. — Заметила, что ты постоянно носишь этот странный камень на шее. Подумала, что чтобы был выбор. — Спасибо. До теплиц они добрались, кутаясь в мантии и щурясь от морозного ветра. Февраль стоял злой, колючий: снег скрипел под ногами, воздух щипал нос и пальцы даже сквозь перчатки, а дорожка от замка к теплицам казалась длиннее обычного. Энни уже почти пожалела, что так бодро согласилась идти на Травологию, но стоило им открыть дверь теплицы, как холод отступил. Несмотря на знойный февральский мороз в теплицах всегда было как в тропиках. Не просто тепло, а по-настоящему душно, влажно, почти по-летнему. Стёкла огромных окон запотели от разницы температур. За ними лежал снег, белый и неподвижный, а здесь, внутри, царило настоящее лето. С потолка свисали длинные мясистые листья, в кадках темнела рыхлая земля, где-то капала вода, пахло перегноем, мокрыми стеблями и чем-то сладковато-пряным. У дальней стены тихо шевелились усики какого-то растения, будто оно прислушивалось к шагам учеников. — Морган, тут свободно! — крикнул Паркер, как только девочки вошли. Он сидел за длинным столом у окна и так старательно делал вид, что место рядом с ним оказалось свободным случайно. Перед ним уже лежали перчатки, ножницы для подрезки корней и пустой глиняный горшок. Морган лишь подняла руку и жестом показала, что сядет с Энни. — Паркер активизировался в преддверии Дня святого Валентина, — устало сказала она, опуская сумку на стол. — Опять за мной таскается. Я думала, он успокоился. — Кажется, — посмеялась Энни, садясь рядом, — такого никогда и не было. Он определённо безнадёжно запал на тебя, и это неизлечимо. — Четырнадцатое февраля восемьдесят шестого, — вздохнула она, морща нос. — Нам было по семь лет, когда он свалился на меня, катясь с снежной горки, а затем поцеловал. Ужас, — ее аж передернуло от воспоминаний. — С тех пор я проклята. — По-моему, очень романтично, — расплылась в улыбке Энни. — Морган! — крикнул Паркер с другого конца теплицы, хитро подмигнув. — Вспоминаешь наш поцелуй? — О боже, ну не при всех же, — раскраснелась девочка, закрыв горящие щеки прядями волос. — Ты это по моему выражению лица понял? — крикнула она в ответ. — Помнишь, когда это было? — Спасите, — пропищала она, сползая на стул. Энни рассмеялась, но тут дверь теплицы снова открылась, впустив короткий порыв холода, и в класс вошла профессор Стебль. На её шляпе прилипли мелкие крошки снега, мантия была перепачкана землёй у подола, а руки были облачены в плотные драконьи перчатки. — Так, так, третьекурсники, живее, рассаживаемся, — бодро сказала она, проходя между столами. — Сегодня продолжаем работу с паффоподами. Напоминаю: стручки держать осторожно, бобы не ронять. Если кто-нибудь снова устроит мне цветник на полу, будет сам его собирать. На длинных столах стояли широкие деревянные ящики. В них лежали крупные розовые стручки, плотные и блестящие, будто надутые изнутри. Некоторые едва заметно подрагивали. — Ваша задача, — объявила профессор Стебль, — аккуратно снять зрелые стручки, раскрыть их над миской и отделить бобы, не повреждая оболочку. Паффоподы капризны, но не опасны, если обращаться с ними спокойно. Если боб упадёт на твёрдую поверхность, он тут же даст цветок, а это, как вы понимаете, прекрасно, но совершенно не по расписанию. Урок быстро наполнился влажным тепличным шумом: скрипели ящики по столам, шуршали перчатки, кто-то тихо вскрикивал, когда стручок раскрывался слишком резко и блестящие бобы выкатывались в миску. Рассел Баннистер, сидевший у дальнего стола, всё-таки уронил несколько бобов на пол, и те мгновенно лопнули маленькими яркими цветками прямо между его ботинками. — Я предупреждала, — сказала профессор Стебль без особого удивления. Энни старалась работать аккуратно. Она придерживала стручок обеими руками, пока Морган с предельной сосредоточенностью раскрывала его над миской. К концу занятия у Энни под ногтями была земля, рукава мантии стали влажными от тепличной духоты, а волосы у висков чуть прилипли к коже. За окнами всё ещё лежал снег, холодный и настоящий, но изз-за жары в теплице февраль казался чем-то далёким, почти неправдоподобным.

I should be so lucky Lucky, lucky, lucky I should be so lucky in love I should be so lucky Lucky, lucky, lucky I should be so lucky in love

Kylie Minogue — I Should Be So Lucky

Посвятив всё своё свободное время подготовке к пятнице, Энни отменила даже репетицию с девочками, чтобы как следует отрепетировать перед зеркалом в ванной свой внешний вид к празднику влюблённых. Ей казалось, что если заранее продумать каждую мелочь — волосы, глаза, губы, складки на одежде, — то в самый важный момент ничего не сможет пойти не так. В ночь на пятницу она долго не могла уснуть. Сначала просто ворочалась, потом начала переживать, что вообще не уснёт, не выспится, проснётся с красными глазами, бледная, помятая, и весь тщательно выстроенный план развалится ещё до завтрака. Но утром, вопреки всем ночным страхам, Энни проснулась свежей и бодрой как никогда. Она несколько раз почистила зубы, подкрасила глаза по совету девочек, чуть тронула губы и долго рассматривала себя в зеркале, проверяя, не выглядит ли всё слишком старательно. Потом прогладила волшебной палочкой форму, расправила воротник и ещё раз убедилась, что наряд на вечер полностью готов: лежит аккуратно, не помялся, нигде не появилось никаких внезапных пятен, складок или иных признаков вселенского заговора против её личной жизни. Спустившись в Большой зал к завтраку, Энни обнаружила внутри такую волшебную романтическую атмосферу, что на мгновение даже остановилась у входа. Стены сплошь увивали пышные, ядовито-розовые цветы. С бледно-голубого зачарованного потолка медленно сыпались конфетти в форме сердечек, оседая на столах, волосах, тарелках и плечах учеников. В воздухе пахло сахаром, пыльцой и чем-то настолько сладким, что от одного вдоха хотелось попросить стакан воды. Во главе преподавательского стола стоял Локонс — в ослепительно-розовой мантии, подобранной точно в тон цветам. Он сиял так самодовольно, будто лично изобрёл любовь и теперь великодушно разрешал всем ею пользоваться. Жестом он требовал тишины. Преподаватели по обе стороны от него сидели с каменными лицами. Профессор МакГонагалл смотрела прямо перед собой так неподвижно, что только едва заметно дёргающаяся щека выдавала её истинные чувства. Профессор Флитвик казался слишком маленьким для такого количества розового ужаса вокруг. А Снейп выглядел так, словно его только что заставили выпить полный стакан «Костероста» и попросили поблагодарить за удовольствие. — С Днём святого Валентина! — возгласил Локонс, распахнув руки так широко, будто собирался обнять сразу весь Большой зал. — Для начала позвольте поблагодарить всех — а их сто сорок шесть человек, — кто прислал мне к этому дню поздравительные открытки! Энни услышала, как за гриффиндорским столом кто-то подавился соком. — Я взял на себя смелость устроить для вас этот маленький сюрприз, — продолжил профессор, лучезарно улыбаясь. — Но это ещё не всё! Он хлопнул в ладони. Двери Большого зала распахнулись, и внутрь вошла процессия мрачного вида карликов. Лица у них были такие, будто они сами предпочли бы оказаться где угодно, только не здесь. Но на каждом за спиной сияли золотые крылышки, а в руках они держали маленькие арфы. Энни медленно подняла брови. — Представляю вам моих любезных купидончиков, валентинских письмоносцев! — объявил Локонс. — Сегодня они будут ходить по школе и разносить валентинки. Веселье только начинается! Я уверен, и мои коллеги захотят внести лепту в наш праздник! Давайте попросим профессора Снейпа, пусть он покажет нам, как сварить Любовный напиток! А профессор Флитвик в этот праздник пламенеющих сердец мог бы рассказать кое-что о Приворотных средствах. Он знает о них, старый проказник, больше любого чародея! Профессор Флитвик спрятал лицо в ладонях. Снейп медленно повернул голову к Локонсу. В его взгляде было столько холодного, тщательно сдержанного обещания, что Энни почти физически почувствовала, как в Большом зале стало на градус прохладнее. Этот взгляд говорил очень ясно: он силой вольет стакан яда в глотку любого, кто обратится к нему за Любовным напитком. На протяжении всего дня карлики с валентинками действительно сновали из класса в класс, появляясь в самые неподходящие моменты к вящему раздражению преподавателей. Они бесцеремонно распахивали двери, перебивали объяснения, бренчали на арфах и выкрикивали имена так громко, что все вокруг вздрагивали. Но утром, за завтраком, всё это ещё казалось почти смешным. — Ну что, — воодушевлённо спросила Энни, повернувшись к Фреду и Джорджу. — Отправите своим подружкам валентинки? Фред и Джордж вылупились друг на друга, не понимая, о чем шла речь. — Да ладно вам, — рассмеялась девочка, заметив, как у близнецов подозрительно покраснели уши. — Вся школа только и говорит о том, как Джордж целовался с кем-то там… С кем ты целовался, Джордж? — словно мама при допросе спросила она. — Я? — нервно воскликнул Джордж. — Ни с кем я не целовался. Кроме твоего зверя. Но это он ко мне полез, я сопротивлялся, честно. — Тогда это был Фред, — хитро сказала Энни, сделав вид, что её это нисколько не интересует. — Откуда ты это взяла? — спросил старший из близнецов. — Чжоу Чанг рассказала, что видела одного из вас в коридоре. — Чанг? — переспросил Джордж. — Да ей верить нельзя, мы для нее все на одно лицо. — Скорее всего это был Перси, — согласился Фред. Энни закатила глаза и встала из-за стола. — Интересно, сколько валентинок вы сегодня соберёте. Близнецы одновременно поморщились и отмахнулись, будто она попыталась бросить в них чем-то липким, розовым и крайне унизительным. Волшебная романтическая атмосфера устроила в школе настоящий переполох. Тут и там сновали маленькие разодетые карлики, рассылая признания в любви всем, кому повезло — или не повезло — иметь поклонников. Для себя Энн решила твёрдо: получить одно из таких поздравлений от этих странных валентинских посланников ей совершенно не хотелось. Куда лучше было бы получить признание украдкой. Тихо. Или даже лично из рук Алекса. Без арф, крылышек, воплей на весь коридор и десятка случайных свидетелей. Но несмотря на всю помпезность, которую карлики устраивали с конфети, песнями и стихами, некоторые поздравления лучше было бы не получать вовсе. Так, на уроке Зельеварения один из купидонов вбежал в класс к неимоверному раздражению Снейпа и, встав посреди прохода, спел песню для Кристины. Песня оказалась не столько романтичной, сколько нескладной и местами даже обидной. Слова путались, рифмы хромали, а в одном месте, кажется, намекали на её нос. Кристина побледнела, потом покраснела, а потом решительно вытолкала несчастного валентина из класса, заткнув ему рот ладонью. После этого она надолго отлучилась в туалет и вернулась с глазами опухшими явно не от счастья. Некоторым, например Паркеру, посредники для признаний Морган в любви были вовсе не нужны. Но тем не менее он не стал упускать такую возможность. Перед уроком Древних рун Паркер собрал вокруг себя целую кучку карликов с крыльями и арфами, чтобы те пели на заднем плане, пока он произносит свою речь. — Морган, ты классная, — была вся его речь. Однако карлики разошлись так сильно, вдохновившись моментом, что принялись петь уже не только про Морган, но и про всех остальных девочек, стоявших рядом с ней. Досталось даже Селене. В итоге получилось так, будто Паркер признался в любви всему классу. Выходя из туалета, Энни и не подозревала, что и ей предстояло стать жертвой купидонов Локонса. Полурослик с завитушкой на макушке набросился на неё почти сразу, стоило ей открыть дверь и выйти в коридор. — Эй! Эй! Эй! — прокряхтел карлик, когда Энни, не заметив его, едва не сбила с ног. Он оказался низким, коренастым и на удивление цепким. Не успела она понять, что происходит, как он вцепился ей в ногу обеими руками и начал во весь голос вопить оду любви. — Кошмар, — выдохнула Энни. Она быстро среагировала и попыталась стряхнуть купидона с ноги, но тот держался крепко, как плющ за стену. — Ты, Йенни? — Нет! — Ты Йенни! — решил карлик. Держась одной рукой за её ногу, другой он начал торжественно размахивать в воздухе. — Ты забавная чудачка… Или, может быть, швачка… Я не думал никогда, Что, хоть вроде невзрачна, В себя влюбишь ты меня. Энни застыла. — Что? Прекрати! Но карлика уже было не остановить, и, не отпуская её ноги, он заголосил ещё громче: — Во мне видишь ты невешду — Я могу порвать штаны. Не убей во мне надешду, Буду шдать я у сосны. Допев, он наконец спрыгнул с её ноги, поправил золотое крылышко, которое съехало набок, и с важным видом умчался дальше по коридору. Энни осталась стоять на месте. Она огляделась по сторонам. Проходившие мимо студенты хихикали, шептались и уже обсуждали новое представление, устроенное купидонами. Кто-то пытался повторить строчку про жвачку. Кто-то переспросил, при чём тут штаны. Но сама Энни даже не сразу поняла, что именно произошло. Она так и не разобрала, была она в песне чудачкой, жвачкой, удочкой или морячкой, но последнюю строчку запомнила слишком хорошо, задавшись вопросом: у какой сосны и кто ее ждал? Решив для себя, что поэзия с сегодняшнего дня официально находится под запретом, Энни отправилась на урок к профессору МакГонагалл. Стихи, как выяснилось, были опаснее многих проклятий: они появлялись внезапно, били точно в слабое место и оставляли после себя куда больше вопросов, чем ответов. Свернув за угол, она застала новую жертву посланников любви. Гарри Поттер изо всех сил пытался отделаться от карлика, который оказался куда настойчивее того, что напал на Энни. Карлик вцепился в него с мрачной решимостью служащего, которому поручили выполнить неприятную, но необходимую работу. Рон стоял рядом с другом и едва сдерживал смех, хотя по его лицу было видно: сдерживать его становилось всё труднее. — Ну вот, — сказал он, усевшись Поттеру на лодыжки. — Теперь слушай: Его глаза хоть видят слабо, Но зеленей, чем чаодея жаба, А волосы его чейней тоски, Чейнее классной гьифельной доски. О, Божество, хочу, чтоб сейдце мне отдал, Геой, что с Темным Лойдом совладал! Коридор взорвался смехом. Кто-то захлопал, кто-то согнулся пополам. И только у Джинни Уизли не было на лице ни намёка на улыбку. Она стояла среди всех, опустив глаза в пол, маленькая, неподвижная, красная до самых ушей. И вдруг, стоило карлику допеть, за считанные секунды среди второкурсников случилась перепалка. Голоса наложились друг на друга, кто-то кого-то толкнул, Рон тут же оказался в самой гуще происходящего. Через миг несколько человек уже вытащили палочки. Откуда-то прибежал Перси, расправляя мантию и призывая всех к порядку с видом человека, на которого возложили спасение всей цивилизации. — Как староста факультета, я приказываю вам опустить свои волшебные палочки! — Но его никто не слушал. Поттер выстрелил в какого-то белокурого слизеринца обезоруживающим заклинанием. Палочка того отлетела в сторону, кто-то вскрикнул, кто-то снова засмеялся. — Гарри! — громогласно возмутился Перси. — Ты же знаешь, никакой магии в коридорах! Мне придётся об этом доложить! Джинни не выдержала. Она резко развернулась и убежала прочь. — Не думаю, что Поттеру понравилось твоё послание! — крикнул ей вслед слизеринец. Энни, наконец осознав масштаб бедствия, бросилась вдогонку за младшей Уизли. Джинни почти бежала, не оглядываясь, и через несколько секунд скользнула в туалет, хлопнув дверью. — Эй, Джинни, — осторожно зайдя внутрь сказала Энни. — Что произошло? Джинни стояла у раковины, вцепившись пальцами в край. Плечи у неё дрожали, лицо было мокрым от слёз, а глаза — такими растерянными, будто она сама не понимала, как всё могло так ужасно обернуться. — Всё пропало, — сказала она, торопливо утирая слёзы. — Это конец. — Ты отправила к Гарри купидона? — Энни подошла ближе и присела рядом, стараясь говорить мягко. — Ещё и этот позор, — совсем раскисла Джинни, краснея от сдерживаемых слёз. — Этот карлик всё испортил! Я не это ему написала. Совсем не это. Какой позор. Теперь вся школа будет обсуждать это, смеяться, шептаться за спиной… — Мне ли не знать этот променад позора, — невесело сказала Энни, качая головой. Джинни сердито ударила ладонью по воде в раковине. Брызги разлетелись по фарфору. — Ты слышала, что он наговорил Гарри? Что он теперь обо мне подумает? Там от моего была только последняя строчка. Это было просто послание, понимаешь? Нормальное послание. А он начал выкрутасничать, импровизировать… «чародея жаба»! Какой кошмар… Энни было искренне жаль подругу, она и сама всего неделю назад оказалась в похожей ситуации — схожесть заключалась лишь в стихах. Именно в них и таился корень зла. Она еще раз убедилась, что пора с ними завязывать. — Да он и не понял, что это от тебя, — попыталась успокоить её Энни. — Мало ли у него безумных фанаток в школе. Джинни подняла на неё покрасневшие глаза. — А что, много? — Ну… — Энни задумалась. — Я знаю только тебя и мальчика с камерой. Но если он всё-таки решит, что это ты, мы подговорим Фреда с Джорджем. Пусть скажут, что это они так над ним подшутили. — Он слишком умный, — сказала Джинни, утирая лицо платком. — Не поверит. Он видел меня. Точно понял, что это от меня. — Я договорюсь, — пообещала Энни. — Мы исправим это. — Ладно… Мне нужно на урок. Я слишком красная? Энни внимательно посмотрела на неё. — Веснушки всё скрывают, — убедительно сказала она. Джинни слабо улыбнулась. Не весело, но уже не так безнадёжно. Они разошлись по кабинетам. Энни зашла в класс трансфигурации, стараясь двигаться как можно тише. Урок уже начался. Профессор МакГонагалл обернулась, строгим взглядом прошлась по опоздавшей студентке, но ничего не сказала и продолжила вести лекцию. Энни подсела к Селене, сидевшей за самой последней партой. На доске перед классом было написано: «Остаточная форма при превращении живых существ в предметы». Рядом, на преподавательском столе, стояла клетка с несколькими жуками и ряд маленьких серебряных пуговиц. Пуговицы выглядели совершенно обычно, если не считать того, что одна из них время от времени едва заметно подрагивала. — Главная ошибка при превращении живого существа в предмет, — говорила профессор МакГонагалл, прохаживаясь перед партами, — заключается в том, что многие ученики считают внешнее сходство достаточным результатом. Если жук выглядит как пуговица, это ещё не значит, что трансфигурация завершена. Она остановилась у стола и взяла одну из серебряных пуговиц двумя пальцами. — Живые объекты обладают остаточной формой, — продолжила она. — Магической памятью движения, привычки, внутреннего строения. Если заклинание выполнено небрежно, эта память сохраняется. В лучшем случае ваша пуговица будет дёргаться. В худшем — попытается уползти с мантии во время торжественного обеда. По классу прошёл сдержанный смешок. — Смех совершенно уместен, — сухо сказала профессор МакГонагалл. — До тех пор, пока это не ваша мантия. Она положила пуговицу обратно. — Поэтому сегодня мы будем говорить не о форме как таковой, а о закреплении результата. Предмет должен не только выглядеть предметом. Он должен вести себя как предмет. Без лапок. Без усиков. И, желательно, без личных намерений. — Ты чего? — коротко прошептала Селена, не отрывая пера от пергамента. — Карлики всех атаковали, — едва слышно выдохнула Энни, опасливо косясь на профессора. Она достала перо с чернильницей и принялась записывать лекцию — На меня набросились за сегодня трое, — сказала Селена, продолжая писать. — Теперь я боюсь, что заражена всеобщим помешательством. — Трое? — слишком громко удивилась Энни. Профессор МакГонагалл резко подняла на нее взгляд. Энни тут же опустила голову к пергаменту, будто её возглас относился исключительно к сложности остаточной формы. — Как я уже сказала, — произнесла профессор МакГонагалл особенно отчётливо, — внимание является необходимым условием успешной трансфигурации. Посторонние разговоры, даже если они кажутся вам чрезвычайно занимательными, редко улучшают результат. — Простите, профессор, — пробормотала Энни. Профессор продолжила лекцию. Она коснулась палочкой подрагивающей пуговицы. Та на мгновение замерла, потом снова едва заметно дёрнулась. — Неудивительно, — покачала головой гриффиндорка. — Что? — спросила Селена. — А у тебя сколько? — Один… — Не вижу радости, — сказала Селена. — А чему? — тихо шепнула Энни, почти не двигая губами. — У тебя есть тайный поклонник. Это приятно осознавать. — А у тебя их трое. Забываешь дышать от радости? — Змея, — улыбнулась Селена. Энни уткнулась в пергамент, пытаясь записывать вслед за МакГонагалл, но мысли уже расползались в сторону. Она вдруг впервые по-настоящему задумалась о том, что кто-то мог быть в неё влюблён. Конечно, она догадывалась, кто это мог быть. Догадывалась слишком хорошо. Но порадоваться не получалось, потому что никаких намёков со стороны Алекса не было. Если бы Алекс Майерс был влюблён в неё, он бы не скрывался за карликом с арфой, не путал её имя и не заставлял несчастного купидона вопить в коридоре что-то про сосну. Алекс признался бы сам. Смело. Громко. Красиво. Возможно, даже перед всей школой, чтобы никто не усомнился. Энни не нужны были ничьи чувства, если эти чувства принадлежали не Алексу. Поэтому любовное послание впечатлило её гораздо меньше, чем, вероятно, должно было. — Получить весьма оскорбительное корявое стихотворение — верх романтики, — саркастически сказала девочка. — «Буду ждать у сосны». Мне теперь каждую сосну проверять? — Тебя пригласили на свидание? — удивлённо спросила Селена и расплылась в улыбке. — Да? — не меньше удивилась Энни, только теперь осознав случившееся окончательно. — В любом случае, это уже неважно. Я не знаю ни времени, ни точного места… — Вокруг больше тысячи сосен, — усмехнулась Селена. — Желаю удачи. — Не побегу я, — нахмурилась Энни. — Я же не совсем бестолковая дурочка. До конца дня, пока ночь не окутала мглой окрестности Энни то и дело выглядывала из окна, высматривая не стоит ли кто-то возле какой-нибудь из сосен. Сосен вокруг оказалось очень много. Они темнели у опушки, стояли за теплицами, тянулись вдоль дальних дорожек, выглядывали из-за сугробов, сбивались в мрачные кучки у края леса. На ужине Энни достала из кармана мантии купон на желание — один из двух, подаренных близнецами. Маленькая бумажка, способная заставить Фреда или Джорджа сделать что-нибудь полезное. Протянув купон через стол, Энни заговорщицки сверкнула глазами. Ребята удивлённо вылупились на неё, явно не ожидая, что она воспользуется их подарком так быстро. Они переглянулись с видом людей, которые сами придумали опасную игру и только теперь начали понимать последствия. — Повелевай, — сказал Фред, облокотившись скрещёнными руками о стол. — Мы слушаем и повинуемся, — добавил Джордж, сделав рукой широкий жест, будто был то ли герцогом, то ли рыцарем, готовым пасть на поле чести ради дамского каприза. Энни наклонилась ближе. — Скажите Поттеру, что купидон был от вас, — прошептала она. — Вы так пошутили. Близнецы одновременно изменились в лице. — Что? — обиженно возмутился Фред. — Не наш уровень. — Совсем не в нашем стиле, — согласился Джордж с таким видом, будто Энни только что оскорбила их профессиональную репутацию. — А вот и в вашем, — надулась Энни. — У меня есть купон, и это моё желание. — А второй купон? — спросил Джордж, сразу станов подозрительно деловым. — Ну нет, — протянула девочка и похлопала себя по нагрудному карману. — Второе желание мне ещё пригодится. — Тогда ты иди, — сказал Джордж брату. — Идите вдвоём, — потребовала Энни. — Кому загадываешь желание, тот и исполняет, — сказал Фред, указывая на Джорджа, чтобы Энни выбрала его. — Хочешь, чтобы пошли двое, — давай второй купон. — Иди уже, — нахмурила светлые брови девочка. Фред с преувеличенно трагическим видом взял купон, разорвал его надвое и поднялся из-за стола, направившись к Поттеру. — И убедительнее, — сказала Энни ему вслед. Фред лишь отмахнулся. — Эй, Гарри, — весело рассмеялся он, хлопнув мальчика по плечу. — Ну как, тебе понравился наш подарок? Гарри вздрогнул от неожиданности и недоумённо уставился на него. — Что? Фред драматично приложил ладонь ко лбу. — Ах, Гарри, хочу, чтоб сердце мне отдал, — протянул он и тут же расхохотался. — Ты же не мог остаться в стороне. Всем досталось, и ты не исключение. Гарри покраснел, но всё-таки смущённо усмехнулся. — Зачем вы сделали это? — смущенно посмеялся мальчик. Фред ещё немного постоял рядом, отпустил пару шуточек для полной достоверности, а потом вернулся на своё место с выражением человека, исполнившего тяжёлый, но благородный долг. — Сказал «наш» подарок, — прищурился Джордж. — А должен был сказать, что это только моя шутка? — возмущенно спросил Фред. — Очень удобно. — Купон твой был… — Хватит, — строго сказала Энни. Близнецы притихли, хотя явно не смирились. — Ты довольна, Энни? — спросил Фред. — Он поверил? — Думаю, да. — Замечательно, — победно хлопнув в ладоши, Энни наконец приступила к ужину. К вечеру вся школа была рада, что этот насыщенный день наконец подошёл к концу. Даже те, кто утром восторженно ловил розовые сердечки с потолка и смеялся над первыми валентинками, к ужину выглядели утомлёнными. Карлики с арфами успели надоесть всем: ученикам, преподавателям, портретам и, наверное, даже привидениям. Их песни, стихи и торжественные выкрики ещё долго звенели в ушах, а сердечки мерещились перед глазами даже тогда, когда веки были закрыты. Казалось, если кто-нибудь ещё раз произнесёт слово «любовь» слишком громко, половина Большого зала просто спрячется под столы. Уже после ужина украшения сняли. Ядовито-розовые цветы исчезли со стен, конфетти вымели из углов, потолок снова стал обычным февральским небом, а школа понемногу вернулась к привычному виду. Коридоры больше не напоминали внутренности огромной открытки. Всё вернулось на круги своя. Но не для Энни. Для неё День святого Валентина ещё не закончился, и она ждала, когда её «Валентин» в лице Седрика поможет ей в таком нелёгком деле, как любовь.

Good times for a change See, the luck I've had Can make a good man Turn bad

So please, please, please Let me, let me, let me Let me get what I want This time

The Smiths — Please, Please, Please Let Me Get What I Want

Вечером они договорились встретиться у бокового выхода из замка, возле каменной галереи, которая вела к виадуку. Там обычно было спокойнее, чем у главных дверей: меньше учеников, меньше шума, меньше чужих взглядов. К тому же отсюда удобно было выйти к дороге, ведущей вниз, к воротам и дальше — в сторону Хогсмида. Энни пришла заблаговременно и ожидала четверокурсников, растирая озябшие ладони. Она поправила воротник. Потом проверила волосы. Потом, поняв, что делает это уже в третий раз, сердито опустила руки. Мальчики опаздывали всего на пять минут. Пять минут — совсем немного, почти ничего. Но Энни успела за эти пять минут представить не меньше семи вариантов катастрофы: что они передумали, что Алекс забыл, что Седрик всё испортил, что Хогсмид отменили, что она стоит не у того выхода, что её наряд вдруг выглядит глупо, что вообще вся эта затея была ужасной ошибкой. Вскоре пуффендуйцы пришли — и их оказалось больше, чем Энни ожидала увидеть. Она растерялась, заметив вместе с Седриком и Алексом ещё и Киллиана. — Привет, — махнул рукой Седрик. — Эммет отказался идти, так что будем вчетвером. — Здорово, — безрадостно улыбнулась Энни. Седрик выглядел довольным, как человек, который всё устроил и даже не подозревал, что устроил не совсем то. Алекс и Киллиан шли рядом и оживлённо обсуждали что-то своё, даже не сразу обратив на Энни внимание. — Я тебе говорю, он сделал это специально, — смеялся Алекс. — Никто случайно не запускает квоффл прямо в затылок капитану. — Если бы хотел специально, попал бы точнее, — возразил Киллиан. — А так просто позорно промазал. Алекс рассмеялся, и Энни невольно посмотрела на него. Он смеялся легко, запрокинув голову, будто вокруг не было ни холода, ни темноты, ни её тщательно продуманного свитера. Ей захотелось, чтобы он хотя бы на секунду посмотрел так же весело на неё. Ребята двинулись вперёд. — Какая нужда идти именно в пятницу? — спросил Киллиан, пряча нос в шарф. — Завтра нельзя было? По-человечески. Днём. Без риска отморозить себе всё ценное. — У подружки Седрика день рождения, — шикнул на друга Алекс и натянул ему шапку на глаза. — Было, — сказала Энни. — Несколько дней назад. — Значит, мы опоздали с торжеством, — невозмутимо сказал Киллиан, поправляя шапку. — Прекрасно. Энни не знала, что ответить, поэтому просто промолчала. Начинало темнеть. Они шли по хорошо знакомой тропинке, ведущей от Хогвартса к деревне. Дорогу до Хогсмида припорошило чистым снегом, ровным и свежим; уже завтра его истопчут сотни ботинок, снующих туда-сюда школьников, но сейчас тропинка лежала почти нетронутой. Впереди в сгущающихся сумерках темнели ворота, дальше — пологие склоны, редкие огни и крыши домов, укрытые белыми шапками. Официально студентам разрешалось ходить в деревню только по выходным, поэтому вся прогулка имела оттенок маленького нарушения. Но Седрик уверил друзей, что ничего не случится. — Если нас поймают, — сказал Киллиан, — я скажу, что меня похитили. — Кто? — спросил Алекс. — Она, — Киллиан кивнул на Энни. — Выглядит тихой, а значит, самая опасная. — Очень смешно, — сказала Энни. Алекс наконец посмотрел на неё. — А ты правда могла бы похитить Киллиана? Энни растерялась. — Он не в моем вкусе. Алекс рассмеялся, и Энни почувствовала маленькую, глупую радость, а Киллиан, кажется, немного обиделся. В деревне было тише, чем по субботам: не толкались толпы школьников, не хлопали бесконечно двери лавок, не слышался привычный гул выходного дня. Энни предложила пойти в чайную мадам Паддифут. В конце концов, сегодня был самый романтичный день в году, и если уж пытаться устроить что-то похожее на свидание, то где ещё, как не в месте, где даже сахарницы вздыхали от любви. Ей казалось, там всё получится проще. Можно будет сесть за маленький столик, заказать чай, оказаться напротив Алекса или, если повезёт, рядом с ним. Там не нужно было бы выдумывать повод для разговора: сама обстановка сделала бы половину работы. Сердечки, бантики, розовые скатерти, пар над чашками — всё это должно было хотя бы слегка намекнуть Алексу, что вечер не совсем обычный. Но ребята лишь посмеялись над ней. — К мадам Паддифут? — Алекс посмотрел на неё с весёлым ужасом. — Мы что, похожи на людей, которые добровольно пьют чай среди кружевных салфеток? — Сегодня День святого Валентина, — попыталась возразить Энни. — Вот именно, — сказал Киллиан. — Там сейчас наверняка опаснее, чем в Запретном лесу. — Сердечки атакуют с воздуха, — добавил Алекс. — Парочки шепчутся по углам. Везде бантики, рюшечки какие-нибудь, засахаренные цветочки… Фу. Пирожные поют дурацкие песенки, а вместо пива там разливают любовное зелье. Нет, я слишком молод, чтобы так погибнуть. Энни поджала губы. Седрик бросил на Алекса короткий взгляд, но тот никак его не воспринял. В итоге они пошли в «Три метлы». Внутри было тепло и шумно. В камине потрескивал огонь, за столами сидели взрослые волшебники и несколько старшекурсников. Ребята устроились за небольшим столиком у стены. Энни села напротив Алекса и сразу пожалела, что не рядом, но пересаживаться было бы слишком заметно. — Четыре сливочных пива, — сказал Седрик, когда к ним подошла мадам Розмерта. — И что-нибудь горячее, — добавил Киллиан. — Такое, чтобы пальцы снова вспомнили, что они пальцы. — Картофельные пирожки? — предложила она. — Да, — оживился Алекс. — И побольше. — Ты ел час назад, — сказал Седрик. — Это было словно в другой жизни. Когда заказ принесли, Энни осторожно обхватила кружку ладонями. Сливочное пиво оказалось тёплым и сладким, с густой пеной, которая оставляла на губах смешные усы. Она быстро стёрла их салфеткой и украдкой посмотрела, не заметил ли Алекс. Не заметил. Он снова спорил с Киллианом о квиддиче. — Я не понимаю, почему вы все так боитесь слизеринцев, — говорил Алекс. — Они играют грубо, да. Но это не значит, что они играют хорошо. — Скажи это тому парню, которого на прошлой игре вынесли с поля, — ответил Киллиан. — Его вынесли не потому, что слизеринцы играют хорошо. Его вынесли потому, что он смотрел не туда. Седрик усмехнулся, разламывая пирожок. — Алекс считает, что, если упал не он, значит, всё было легко. Энни молча смотрела на Алекса, который, казалось, блистал в своем собственном мире. Он откинулся на спинку стула, размахивая руками, и весело рассказывал о каком-то недавнем случае на тренировке. В нём было это странное умение занимать собой пространство: стоило ему рассмеяться, и стол сразу становился его столом, разговор — его разговором, вечер — его вечером. Он был уверен в себе так естественно, будто иначе просто не умел. Будто все существовали где-то рядом, вокруг него, а он шёл мимо легко, с улыбкой, с растрёпанными волосами, с этим своим невозможным видом человека, которому всё сходит с рук. И Энни, как ни старалась держаться спокойно, всё равно постоянно смотрела в его сторону. На то, как у него загорались глаза, когда он спорил. Как он смеялся, запрокидывая голову. Как быстро и остроумно отвечал, не задумываясь. Как Киллиан тут же подхватывал его шутки, а Седрик слушал его с привычной мягкой усмешкой. Энни поправила белый свитер. Пушистая ткань приятно грела, но клипсы сдавливали мочки ушей всё сильнее. Она надела их ради красоты. Но Алекс почти не смотрел в её сторону. — И ты что, правда прыгнул в озеро? — переспросил Киллиан. — Конечно, прыгнул! А ты что думал, я просто промокну? Такого шоу в Хогвартсе давно не было! — Алекс смеялся, и его смех будто разливался теплым потоком по всему залу. Энни тоже попыталась улыбнуться, но внутри у неё всё беспомощно сжалось. Ей хотелось что-то сказать, привлечь внимание Алекса, вставить хотя бы одну удачную реплику, но слова словно застряли где-то внутри. Она чувствовала себя слишком маленькой за этим столом — в своём красивом белом свитере, с больными ушами, с кружкой сливочного пива в руках и с совершенно бесполезным желанием понравиться. Парни говорили и говорили. Часть обсуждения Энни просто не понимала: какие-то имена, тренировки, матчи, шутки, понятные только им троим. Они легко перебрасывались фразами, как мячом, и каждый раз, когда Энни собиралась вступить, разговор уже уходил дальше. Она сделала глоток сливочного пива, поставила кружку на стол и вдруг, сама не до конца понимая откуда взялась смелость, тихо сказала: — Это называется не уверенность. Алекс замолчал первым и посмотрел на неё. Сердце Энни тут же ухнуло вниз, но отступать было поздно. — А как? — спросил он с улыбкой. Энни чуть крепче сжала кружку. — Это называется непоколебимая вера в то, что мадам Помфри всегда сможет собрать тебя обратно. Киллиан фыркнул в кружку. — Мне она нравится. Алекс рассмеялся и впервые за вечер посмотрел на Энни по-настоящему — не мимоходом, не случайно, а прямо на неё. От этого у неё сразу стало жарко под воротником. — Осторожнее, — сказал Алекс, улыбаясь Энни. — Ещё немного, и ты начнёшь звучать как Седрик. — Седрик хотя бы доживает до конца тренировок без переломов, — сказала она. — Удар ниже пояса, — Алекс рассмеялся снова, но уже иначе — будто реплика действительно его зацепила. Энни почувствовала, как внутри осторожно расправляется маленькая радость. Когда мадам Розмерта принесла ещё пирожков, Алекс подвинул тарелку ближе к Энни. — Бери, пока Киллиан опять все не съел. Энни взяла пирожок, стараясь не выглядеть слишком счастливой из-за такой мелочи. Но это было трудно. Для одного вечера это казалось почти невероятным достижением. Они просидели в «Трёх мётлах» дольше, чем планировали. За окнами окончательно стемнело. Снег на улице посинел, фонари размывали свет в морозном воздухе, а в самом заведении становилось всё шумнее и теплее. Энни уже почти перестала чувствовать боль от клипс, потому что Алекс время от времени смотрел на неё и надо было держать лицо, а это почему-то казалось важнее всего остального. Наконец Седрик посмотрел на часы и нахмурился. — Нам пора. — Уже? — Алекс с сожалением отодвинул пустую кружку. — Я только начал наслаждаться жизнью. — Наслаждайся жизнью по дороге, — сказал Седрик. — Если вернёмся слишком поздно, Филч будет наслаждаться нами. Ребята вышли из «Трёх мётел» в холодную темноту. После тепла и шума воздух показался особенно резким. Он тут же заставил Энни плотнее запахнуть пальто. Алекс шёл распахнутый, и всю дорогу назад она шла бок о бок с ним. Он рассказывал обо всём: о тренировках, о том, как однажды Киллиан перепутал защитные щитки с чужими перчатками, о том, как Седрик всегда делает вид, что не волнуется перед матчем, хотя на самом деле становится слишком вежливым и всем желает удачи. Он говорил легко, перескакивая с одного на другое, а Энни только и делала, что смеялась и поддакивала. Дорога к замку казалась короче, чем путь в Хогсмид. Когда они подошли к замку, осторожно прокравшись через кусты и громадные камни, скользнули в проход. Седрик шёл первым, уверенно выбирая путь. Их шаги эхом отдавались от каменных стен, уходили вперёд и возвращались глухо. Свет палочек ложился на пол тонкими дрожащими пятнами. Они прошли галерею и оказались во внутреннем дворе. Здесь их пути расходились: ребятам нужно было возвращаться в свою гостиную, а Энни — в свою. — Доброй ночи, Энни, — сказал Алекс на прощание, обернувшись к ней с блистательной улыбкой. — Доброй, — тепло улыбнулась она и, кажется, начала таять прямо на месте от радости. Алекс вместе с Киллианом пошёл дальше, но Энни ещё несколько секунд смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в полумраке прохода. — Энни, — осторожно спросил Седрик, оставшись рядом, — а я?.. В его голосе слышался невысказанный вопрос. Глаза были жалобными, почти щенячьими. Энни сразу поняла: Седрик снова выпрашивал прощение. Она посмотрела на него строго. Потом вздохнула. — Да, — благородно кивнула она. Седрик расплылся в улыбке. — Правда? — Не заставляй меня передумать. — Не буду, — быстро сказал он. Энни развернулась и поспешила в сторону лестниц, ведущих к башне Гриффиндора. Она шла почти бегом, придерживая пальто одной рукой, а другой касаясь перил. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но уже не от тревоги. Внутри всё звенело — тихо, радостно, невыносимо ярко. К тому времени, когда она добралась до гостиной, вечер там уже разошёлся на привычные маленькие миры. Студенты сидели кучками, каждый со своими друзьями: кто-то доигрывал партию в шахматы, кто-то лениво листал учебник, кто-то спорил у окна, стараясь говорить достаточно громко, чтобы его услышали все вокруг. В камине жарко потрескивали поленья, и после холодной дороги это тепло показалось Энни почти роскошью. Кэти сидела со своей командой. Оливер бодро рассказывал всем о предстоящих планах, но не находил в глазах ребят энтузиазма, когда речь зашла о дополнительных тренировках. Дайана сидела с Амелией чуть поодаль, они перешёптывались и хихикали, время от времени бросая взгляды в сторону мальчиков у шахматного столика. Кто-то на диване задремал прямо над учебником, и страницы сами лениво переворачивались от движения воздуха. Энни села в свободное кресло у камина и протянула к огню заледеневшие ладони. Пальцы покалывало от тепла. Она всё ещё не могла перестать улыбаться. — Выгуливала зверя? — спросил Джордж. Энни даже не сразу поняла, что он обращается к ней. Она повернула голову, всё ещё держа ладони над огнём. — Ага. Джордж скользнул по ней взглядом — по пальто, по свитеру, по аккуратно уложенным волосам, по клипсам в ушах. — А вырядилась так зачем? — Что? — оскорблённо вздёрнув нос, Энни прожгла в Джордже дыру взглядом. — Я была на свидании, оделась соответственно для такого случая, ясно? — Свидание? — удивился Джордж. — С кем? — С тем, кто пригласил, — язвительно ответила она. — День святого Валентина — лучший праздник на свете. — Вот как, — задумался парень. В его голосе было что-то слишком странное, и Энни это не понравилось. Но радость внутри была такой большой, что даже Джордж со своими вопросами не мог испортить её полностью. — Да, и знаешь, эти клипсы очень жмут, — сказала она, снимая серьги. Стоило снять первую, как мочку тут же обожгло облегчением. Энни тихо выдохнула и потёрла ухо пальцами. Вторая клипса отстегнулась с таким же сладким, почти болезненным чувством свободы. Кожа под ними пульсировала, ныла, была горячей и, наверное, красной, но Энни всё равно почувствовала себя победительницей. Красота, как выяснилось, требовала жертв, но хотя бы теперь эти жертвы можно было положить в карман. Джордж ничего не ответил, только снова посмотрел на неё — уже внимательнее, чем раньше, — и прекратил разговор. Оливер как раз перешёл к рассказам о том, что для улучшения командных результатов им необходимо не просто больше тренироваться, а тренироваться умнее, чтобы одолеть Пуффендуй. По его мнению, это означало три дополнительных занятия в неделю, утренние пролёты на скорость, отработку разворотов против ветра, упражнения на реакцию с зачарованным квоффлом и обязательный разбор каждой ошибки.

Can you hear me calling Out your name? You know that I'm falling And I don't know what to say I'll speak a little louder I'll even shout You know that I'm proud And I can't get the words out

Oh, I I want to be with you everywhere Oh, I I want to be with you everywhere (Wanna be with you everywhere)

Fleetwood Mac — Everywhere