Карамель

I blame you for the moonlit sky And the dream that died With the eagles' flights I blame you for the moonlit nights When I wonder why Are the seas still dry Don't blame this sleeping satellite

Did we fly to the moon too soon? Did we squander the chance? In the rush of the race The reason we chase is lost in romance And still we try To justify the waste For a taste of man's greatest adventure

Tasmin Archer — Sleeping Satellite

С приходом весны в Хогвартс будто ворвалась новая жизнь. Снег ещё не сошёл до конца, прятался серыми рыхлыми пятнами у стен замка и в тени деревьев, но воздух уже изменился. Он пах талой землёй, мокрым камнем, молодой травой. По утрам над озером висела прозрачная дымка, крыши блестели от капель, а птицы кричали громко и уверенно. Вместе с весной пришла бодрость, и эта бодрость постепенно завладела всеми. Ученики стали громче смеяться в коридорах, чаще задерживаться у окон, меньше сутулиться под тяжестью учебников. Даже уроки казались не такими бесконечными, если за окном светило солнце, а из приоткрытой форточки тянуло весенней свежестью. Хотелось куда-то бежать, что-то делать, смеяться без причины, строить великие планы и верить, что всё обязательно получится. Энни спешила на восьмой этаж, бодро перепрыгивая со ступени на ступень. Портреты недовольно бурчали ей вслед, но она только крепче прижимала к себе гитару и торопилась дальше. Девочки уже ждали её в их секретном месте. — Я здесь! — радостно влетела она в Выручай-комнату. Морган и Селена сидели на диване окруженные бесчисленным множеством музыкальных инструментов. В комнате тихо звучала музыка. На столике дымились чашки с горячим чаем, рядом лежала пара свёртков с угощениями, которые принесла Морган. Возле дивана были разбросаны пластинки, а на маленькой сцене стоял портрет какого-то графа в старомодном камзоле. Граф широко раскрывал рот, трагически жестикулировал кружевными манжетами и вдохновенно пел свою нескладную песню под звучавшую мелодию, доносившуюся от заколдованного Селеной пианино. — О, дева с ликом мармелада, Твой взор мне сладкая отрада! Я ради вас, клянусь пером, Упал бы в ров лицом вперед! — Он уже третий раз падает в ров, — заметила Селена, не поднимая глаз от нот. — Зато с чувством, — сказала Морган. Граф тем временем приложил ладонь к груди и продолжил ещё громче: — Но вы жестоки, словно брюква, И в сердце мне вонзили клюкву! — Всё, хватит, — сказала Энни. Морган махнула палочкой, и портрет обиженно захлопнул рот. Музыка стихла, граф отвернулся к нарисованной колонне и всем своим видом показал, что великое искусство снова осталось непонятым. Уже целый месяц девочки учили «Sleeping Satellite». Энни впервые услышала её на пластинке, которую прислал отец, и сразу решила, что это самая красивая песня из всех, какие она когда-либо слышала. В ней было что-то светлое и тягучее, будто летний ветер, который внезапно заблудился среди весенних школьных стен. С нотами ей помогла одна из картин на пятом этаже — портрет бывшего выпускника Хогвартса, который при жизни был известным композитором и теперь проводил вечность, жалуясь на отсутствие настоящего таланта у современных поколений. Заполучив ноты, Энни заставила их всех учить. Теперь Селена была в группе клавишником. Морган пела и умудрялась играть сразу на нескольких инструментах: ногой отбивала ритм на маленьком бубне, руками то стучала по африканским барабанам, то брала флейту, то добавляла в нужных местах хрустальное звяканье зачарованных колокольчиков. Энни была гитаристом. Заучивание нот, по её мнению, слишком затянулось. Свои аккорды она выучила в первую же неделю и всё это время лишь ждала остальных. Сегодня они должны были наконец соединить все части воедино и зазвучать по-настоящему. Энни повесила гитару через плечо, встала посреди комнаты и с очень серьёзным видом оглядела подруг. — Итак, — скомандовала она. — Раз, два… и раз, два, три… Зазвенели колокольчики и Морган запела. Энни взяла первый аккорд. Селена начала играть, аккуратно перебирая пальцами черно-белые клавиши. Мелодия получилась чуть напряжённой, но узнаваемой. Морган ударила по барабану слишком рано. Энни старалась держать ритм, но почти сразу поняла, что ритмов в комнате стало как минимум три, и каждый жил своей отдельной жизнью. — А не рано ли мы ступили на Луну? — Морган запела громче. Селена резко прекратила играть. — Это ужасно. — Ну спасибо, — надула губы Морган. — Поёшь здорово, — поспешила успокоить подругу Энни. — Да, но играем мы отвратно, — прямо сказала Селена. — Давайте с самого начала. Я вступаю. Она снова положила пальцы на клавиши. На этот раз вступление получилось мягче: тонкие звуки потекли один за другим, осторожные, прозрачные, почти правильные. Энни даже задержала дыхание. Вот оно. Сейчас всё должно было сложиться. Морган молчала. — Морган, ты пропустила начало, — сказала Селена. — А как я должна была понять, когда мне начинать? — По мелодии. — Оно все мелодия. Селена медленно посмотрела на неё. — Ещё раз. Девочки вновь заиграли вступление. — И! Морган поспешно запела, но теперь вступила слишком рано и сбила Энни, которая только приготовилась брать первый аккорд. — Нет, — сказала Селена. — Что опять? — Ты вошла до того, как должна была войти. Давайте ещё раз. Селена начала снова. Морган внимательно следила за её пальцами, будто пыталась поймать тайный сигнал. Энни держала руку над струнами и ждала. — И! Морган запела припев. На этот раз почти вовремя. — Теперь через… один. Два. И! Морган повторила нужное место, уже увереннее. — Энни, теперь ты! Переход! Энни ударила по струнам, но сделала это не по мелодии, а с самого начала, как привыкла играть в одиночку. — Нет, — оборвала игру Селена. — Со второго куплета. — Он ведь такой же, как и первый, — сказала Энни. — Нет. — Очень похож. — Потому что ты смотришь не туда. Энни опустила взгляд на листы. — Я смотрю туда. Селена перегнулась через клавиши, ткнула пальцем в нужную строку и сказала: — Вот сюда. — А-а. Морган тихо засмеялась. Они начали снова. Потом ещё раз. Потом ещё. С каждым новым повтором становилось только очевиднее: сыграться им никак не удавалось. Селена держала мелодию слишком строго, Энни торопилась, потому что ей казалось, что так звучит живее, Морган то забывала вступить, то вступала два раза подряд, то увлекалась барабанами настолько, что песня превращалась в маленькое африканское шествие. Колокольчики звенели красиво, но всегда в том месте, где никто их не ждал. Флейта звучала нежно, пока Морган не начинала петь одновременно с ней, что было физически невозможно, но она всё равно почему-то пыталась. Энни сняла гитару и села на край сцены. — Мы почти сыгрались. Морган устало плюхнулась на диван и потянулась к чаю. — Я думала, мы будем играть свои собственные песни, — разочарованно сказала она, сделав глоток, чтобы смочить уставшие связки. — Стихов у нас нет, — сказала Энни. — Напишем сами, чем мы хуже? — улыбнулась Морган. — Слова соединять я умею. — О чём писать будешь? — спросила Селена. — О жизни, конечно, — хмыкнула девочка. — Нам только об уроках и писать, скука… Морган вдруг оживилась. Она забралась на диван с ногами, скорчила рожицу и заговорщически зашевелила пальцами. — Эй, девчонка, не робей, Заходи на чай скорей. Я тебя не озадачу — Предскажу тебе удачу. Здесь умрёшь ты от простуды, Там убьёт тебя зануда, Несчастливая судьба — Нету грима у тебя! — Здорово! — расхохоталась Энни. — Так и я рифмовать могу, — сказала Селена, сдувая со своего пианино невидимые пылинки. — Так давай! — Морган бросила в неё скомканный листок с нотами. Листок не долетел. Селена превратила его в пепел коротким движением палочки. Потом ударила по аккордам, быстро пробежалась по ним длинными пальцами и протяжно запела: — У МакГонагалл-старушки Заболели как-то ушки, Вызвали ветеринара, Прописал ей валерьяны. Морган прижала руку к сердцу. — Какая грустная песня, — сказала она и утёрла невидимую слезу. — Энни? — Ну нет! — хохотала девочка. — Что-нибудь весёлое, — попросила Селена. — Мы должны иметь разнообразный репертуар. — Ну давайте… Энни снова повесила гитару через плечо и ударила по струнам. Она вдруг вскочила, уподобляясь рокерам с обложек своих пластинок, начала скакать по комнате и петь — почти кричать — нарочно сиплым голосом: — В котле зелье закипает, Следом класс весь убегает, Снейп бросает в меня тапки, Не волнуйтесь — я в порядке! Морган сползла с дивана от смеха. — Это заявка на конкуренцию «Ведуньям». — Не мой жанр, — развеселилась Морган, — но интересно. После этого репетиция окончательно перестала быть репетицией. Девочки одна за другой придумывали строчки для своего будущего хита. Морган требовала песню о трагической судьбе учеников, которых заставляют вставать к первому уроку. Селена предлагала написать гимн в честь отмены домашних заданий. Они смеялись, спорили, рифмовали всё со всем и записывали особенно удачные строки на оборотах испорченных нот. На столике остывал чай, угощения постепенно исчезали, барабаны перекатывались по полу, а обиженный граф на портрете время от времени оживал и пытался вмешаться, предлагая заменить их «современный шум» настоящими песнями о страданиях, дуэлях и несчастной любви. Потом Морган включила проигрыватель Madonna запела «Deeper and Deeper», и девочка начала порхать по комнате в танце, не обращая ни на кого внимания. Комната наполнилась шумом, смехом, сбивчивым ритмом и их веселыми голосами. Репетиция незаметно перетекла в танцы. Селена кружилась босиком по ковру, то отбивая ритм ладонями, то размахивая флейтой, как дирижёрской палочкой. Энни прыгала с гитарой, будто выступала перед огромным залом.

Rhythm is a dancer, it's a soul's companion You can feel it everywhere Lift your hands and voices, free your mind and join us You can feel it in the air

Oh-oh, it's a passion Oh-oh, you can feel it in the air Oh-oh, it's a passion Oh-oh, oh, oh, oh

Snap! — Rhythm Is a Dancer

***

В мае случилось новое нападение. В тот день перед матчем между Гриффиндором и Пуффендуем школа жила обычным предматчевым ожиданием. Ученики уже собирались у выхода из замка: кто-то накидывал шарфы цветов факультета, кто-то спорил о шансах команд, кто-то просто радовался возможности выбраться на поле после долгих недель занятий. В коридорах стоял привычный шум — возбуждённый, нетерпеливый, почти праздничный. Но матч так и не начался. По лестницам, переходам и клуатрам будто прокатилась невидимая волна. Сначала тихие вопросы, потом шёпот, потом уже испуганные голоса: нашли ещё двоих. В этот раз напали на Гермиону Грейнджер и Пенелопу Кристалл. Квиддичное поле осталось пустым, так и не успев наполниться криками болельщиков. Ученики возвращались в замок уже не толпой, а сбившимися кучками, притихшие, с вытянутыми лицами. Даже те, кто обычно говорил громче всех, теперь оглядывались на пустые углы и тёмные проёмы коридоров. Казалось, сам Хогвартс стал другим: не старым, надёжным и величественным, а огромным, полным щелей, труб, дверей и мест, где могло скрываться что угодно. Уже на следующий день по школе пополз новый слух — такой странный и страшный, что сначала в него никто не хотел верить. Говорили, что ночью арестовали Хагрида. Что за ним пришли прямо в хижину. Что его увезли в Азкабан. Что Министерство решило, будто именно он связан с Тайной комнатой. Энни услышала это за завтраком и сначала даже не поняла смысла слов. Это никак не складывалось в ее голове. Хагрид не мог быть тем, кого нужно уводить ночью, как преступника. Она сидела за столом и почти не чувствовала вкуса еды. — Это глупость, — сказала она, хотя никто конкретно у неё ничего не спрашивал. — Хагрид никого бы не тронул. — Его уже один раз исключили, — шепнула Симус. — И что? — резко обернулась Энни. Он сразу отвёл глаза. Но больше всего обсуждали настоящий скандал: Дамблдора отстранили от должности директора. Вот тогда страх в школе укоренился окончательно. Пока Дамблдор был в замке, даже самые страшные слухи будто упирались в какую-то последнюю стену. Да, нападали на учеников. Да, чудовище скрывалось где-то внутри Хогвартса. Да, никто не знал, кто следующий. Но Дамблдор был здесь. Он ходил по этим коридорам, сидел за преподавательским столом, смотрел поверх очков спокойно и внимательно — и само его присутствие казалось обещанием, что всё не может рухнуть до конца. А теперь и этой надежды не было. Обстановка накалялась с каждым днём. Правила ужесточили. Ученикам больше не разрешали ходить по одному, даже днём. Старосты сопровождали младшие курсы на уроки и обратно. После ужина коридоры быстро пустели. Преподаватели появлялись там, где раньше их никто не видел: у лестниц, в боковых проходах, возле пустующих классов. Снейп скользил по подземельям бесшумнее тени, профессор МакГонагалл стала ещё строже, а Флитвик, обычно спокойный, теперь то и дело оглядывался через плечо. Энни казалось, что опасность проникла в каждый уголок школы. Она висела в воздухе вместе с запахом старого камня, пряталась за поворотами, просачивалась в разговоры, садилась рядом за столом в Большом зале. В тот день после уроков она вышла во двор с Омлетом. Ему было совершенно всё равно на слухи, Министерство и Тайную комнату. Он радостно носился туда-сюда по мокрой траве, то зарываясь носом в прошлогодние листья, то подпрыгивая на месте, то вдруг срываясь куда-то в сторону. — Омлет! — позвала Энни. — Не лезь туда! Омлет, конечно, тут же полез. Энни сердито выдохнула и пошла за ним по краю дорожки. Весна уже успела отогреть землю: под ногами было влажно, молодая трава покрыла поляны, воздух пах сыростью, озером и чем-то горьковато-зелёным. Но радости в этой весне стало меньше. Даже небо над замком казалось слишком бледным. Навстречу гриффиндорке шёл Седрик. Он возвращался с Ухода за магическими существами. На рукаве у него была земля, волосы растрепались от ветра, а лицо выглядело непривычно серьёзным. — Энни, — сказал он, заметив её. Омлет тут же бросился к нему, сделал круг вокруг его ног и радостно ткнулся носом в ботинок. Седрик наклонился и машинально потрепал котопса по голове. — Слышала про Хагрида? — спросил он. Энни почувствовала, как внутри снова неприятно сжалось. — Все только об этом и говорят. Седрик посмотрел в сторону хижины у опушки. Хижина стояла непривычно тихая. Дым из трубы не поднимался, возле двери не было ни ведра, ни связки каких-нибудь веток из леса, ни огромной фигуры, которая обычно возилась рядом. От этого зрелища Энни стало почти больно. — Что же творится? — спросила она тихо. Седрик не ответил сразу. Он ещё несколько мгновений смотрел на хижину, потом медленно пошёл рядом с Энни в сторону замка. Омлет то забегал вперёд, то возвращался, вился у их ног, снова бежал сломя голову к кустам, совершая очередные великие открытия под их корнями. — Министерство во всем разберется, —сказал Седрик. Энни мрачно усмехнулась. — Сомневаюсь. Просто им нужно было кого-то забрать, кого-то обвинить. Показать, что они что-то делают. Это даже не глупость, — не успокаивалась она. — Это хуже глупости. Они шли медленно, почти не глядя друг на друга. Замок впереди казался темнее обычного, хотя день ещё не успел погаснуть окончательно. В окнах отражалось бледное весеннее небо, по стенам ползли длинные тени. — У нас на уроке все только об этом и шептались, — сказал Седрик. — Профессор Кеттлберн пытался рассказывать про уход за огненными крабами, но, кажется, даже огненные крабы понимали, что никто его не слушает. Говорят, Фадж приезжал ночью. Прямо к Хагриду. — Ночью, — повторила она. — Конечно. Чтобы никто не видел. — Некоторые говорят, что это не просто арест. Что его отправили в Азкабан до выяснения. — До выяснения чего? — резко спросила Энни. — Что Хагрид не умеет тихо ходить по коридорам и нападать на людей? Его за три лестницы было бы слышно. — Я тоже не верю, что это он. — Никто нормальный не верит. Хагрид мог притащить в школу что-нибудь ужасное, — сказала Энни уже тише. — Это да. Он мог бы сказать: «Не бойтесь, оно почти не кусается», пока оно уже откусывает кому-нибудь рукав. Мог бы поселить в хижине что-то слишком большое, слишком волосатое и совершенно незаконное. Но нападать на учеников? Открыть Тайную комнату? Нет. Несколько шагов они прошли молча. — А про Дамблдора что у вас говорят? — спросила Энни. Седрик помедлил. — То же, что и у всех. Что его отстранили из-за попечителей. Что кто-то из них давно был недоволен. Что Малфой приезжал с бумагами. — Люциус Малфой? — Так говорят. И не он один. Были еще попечители. Энни поморщилась. — И никто ничего не сделал? — А что они могли сделать? Если попечительский совет подписал приказ… — Не знаю, — перебила Энни. — Что-нибудь. Спорить. Кричать. Запереть дверь. Превратить бумаги в пепел. Это же Дамблдор. Седрик посмотрел на неё мягко, но серьёзно. — Даже Дамблдора можно отстранить, если достаточно влиятельные люди решат, что так будет правильнее. — А будет ли это правильно? — тихо задумалась Энни. — Ты боишься? — Ну, — невесело хмыкнула она. — Я же на Гриффиндоре, как я могу позволить себе бояться? — Значит, да. — Сегодня — да. Седрик ничего не ответил. Только осторожно обнял подругу одной рукой за плечи, пока они шли бок о бок. Они уже подходили к каменной дорожке, ведущей к входу в замок, когда из дверей вышла небольшая группа волшебников. Двое мужчин и женщина. Мужчины были в тёмных дорогих мантиях, слишком строгих для обычного школьного визита: плотная ткань, тяжёлые застёжки, перчатки, высокие воротники. Один держал под мышкой кожаную папку, другой что-то негромко говорил, не поворачивая головы. Женщина шла чуть впереди. На ней была длинная мантия с глубоким капюшоном, тёмная, гладкая, с мягким серебристым отливом на складках. Высокие каблуки отчётливо стучали по каменным ступеням. Лица под капюшоном Энни разглядеть не смогла, только линию подбородка, светлую кожу и тонкую руку в перчатке, придерживающую край мантии. Седрик вдруг заметил короткую искру под тканью, маленький отблеск на груди у Энни, но не придал этому значения. — Знаешь кто они? — спросила Энни, внимательно провожая их взглядом. Седрик кивнул. — Члены совета. Энни ещё несколько секунд смотрела им вслед, пока фигуры не скрылись за поворотом. Потом потянула поводок, пытаясь оторвать Омлета от стены, которую он вдруг решил обнюхать с величайшим вниманием. — Ладно. Пойдём, пока нас не начали искать. — Энни, — крикнул Седрик ей в след. Она обернулась. — Будь осторожна. Нам желательно дожить до лета. Надеюсь, в твои планы не входит пролежать окаменевшей все каникулы? Энни улыбнулась. — И ты. Слова Седрика ещё долго оставались с ней. Дожить до лета. Раньше это звучало бы смешно, почти нелепо. Но не теперь. Им с Морган и Селеной стало ещё сложнее собираться вместе в их собственной тайной комнате. Теперь приходилось ждать подходящего момента, обходить патрули по пути в Выручай-комнату. Иногда они вовсе отменяли встречу, потому что в коридоре слишком долго стоял староста или потому что кто-нибудь из преподавателей неожиданно разворачивал учеников обратно в их гостиные. Но когда девочкам всё же удавалось добраться до восьмого этажа, это были самые счастливые вечера. Стоило двери закрыться за их спинами, как тревога будто оставалась снаружи. Не исчезала совсем — такое уже было невозможно, — но отступала. Там они словно погружались в другой мир, где над ними не витала угроза. Они веселились, пока весь замок трясся от страха перед неизвестностью. Устраивали вечеринки с танцами и угощениями, слушали пластинки, спорили о песнях, сочиняли куплеты, валялись на ковре, ели слишком много сладкого и клялись, что когда-нибудь станут настоящей группой. Их вечеринкам могла позавидовать любая гостиная любого факультета. — Надо придумать нам название, — неожиданно сказала Морган, и все удивились, что до сих пор никто не подумал об этом. Селена лежала на полу, закинув ноги на диван, и медленно растягивала жвачку, глядя в потолок. Энни танцевала перед большим зеркалом, висящем на стене. Морган сидела на подлокотнике дивана, держа на коленях раскрытый блокнот. В одной руке у неё было перо, в другой — недоеденная шоколадная палочка. Она то делала вид, что записывает великие идеи, то отбивала пяткой ритм по ножке дивана, то задумчиво смотрела на подруг. — Название должно быть звучное, — сказала она. — Такое, чтобы его можно было выкрикнуть со сцены. — Желательно не слишком позорно, — добавила Селена. — Это уже серьезное ограничение, — заметила Морган. — «Три несчастья», — предложила Селена, не меняя положения. — Почему сразу несчастья? — возмутилась Энни. — Потому что мы час пытались сыграть одну песню и сдались, предпочтя репетициям танцы перед зеркалом. Кстати, кто его сюда поставил? — Я, — сказала Энни, отплясывая словно пьяная балерина. — Мне нравится смотреть, как я танцую. Она сделала ещё один неловкий, но уверенный поворот, едва не задев локтем стойку с микрофоном, и на мгновение застыла перед зеркалом, как будто ждала аплодисментов от собственного отражения. Отражение выглядело таким же довольным собой, как и она. — Морган, что сейчас в топ чартах? — Посмотрим, — сказала она, перебирая диски с песнями. — Говорящие головы, Каменные розы, Эвритмики, Счастливые понедельники, Прекрасные юные каннибалы, Стая чаек и, конечно, Мальчики из зоомагазина — торжественно закончила Морган. Селена повернула голову и посмотрела на неё снизу вверх. Энни рассмеялась и ударила по струнам контрабаса, просто чтобы добавить драматизма. — «СЭМ», — вдруг предложила Энни. — Ну, знаете, как R.E.M. Только С.Э.М. Первые буквы наших имён: Селена, Энни, Морган. Морган замерла с пером в руке. — СЭМ? — Коротко, стильно, легко запомнить. — И звучит как имя мальчика, который носит чужие учебники, — сказала Селена. — Это не обязательно плохо, — возразила Энни. — Это ужасно, — сказала Морган, но уже улыбалась. — Нас будут спрашивать: «А где Сэм?» А мы будем такие: «Сэм — это мы». Селена снова растянула жвачку, потом втянула её обратно и задумчиво сказала: — Если уж по буквам, можно переставить: МЭС. — Звучит как болезнь, — сказала Энни. — ЭМС? Морган сморщила нос. — Как будто кто-то чихнул. — Тогда СЭМ лучше, — сказала Энни. — СЭМ хотя бы можно написать красиво, — признала Морган и вывела крупные буквы на верхней строчке блокнота. — С точками? С.Э.М.? — Когда мы станем знаменитыми и все будут думать, что же это значит на самом деле, можно будет придумать что-то. Например: «Сонные электрические мальвы». Морган рассмеялась: — «Слепые эстрадные молнии». Или «Сонные эхо-медузы». — Когда мы станем знаменитыми, — сказала Селена, — я всем расскажу, что название придумала Энни. Морган записала под названием: «пока не окончательно, но Энни настаивает». Потом обвела запись сердечком, зачеркнула сердечко, потому что Селена выразительно посмотрела на неё, и вместо него нарисовала маленький барабан. — У нас было три человека, куча инструментов и полное отсутствие ритма, — сказала Селена. — Теперь добавилось название. Их групповой проект уже почти был завершён. Они всё реже собирались вчетвером вместе с Чжоу, чтобы позаниматься вечером в библиотеке, предпочитая делать задания лишь втроём, спрятавшись в Выручай-комнате, а после смотреть фильмы или слушать музыку. Чжоу всё ещё приходила в библиотеку, аккуратно приносила свои записи, вежливо садилась за стол и работала ровно столько, сколько требовалось, но оставалась чуть в стороне. Она была частью проекта, но не частью их тайного мира. А комната стала именно их миром. Она предоставляла всё, что только можно было вообразить, в почти неограниченном количестве. Нужны были книги — появлялись полки, заполненные разнообразной литературой. Нужны были инструменты — пол комнаты занимали барабаны, гитары, флейты и пианино. Нужны были пледы, чай, проигрыватель, чистые пергаменты, мягкий свет, зеркало, где можно было репетировать выступление, — всё появлялось, будто комната знала, чего им не хватало, раньше, чем они успевали сказать это вслух. Но прежде всего она дала каждой из девочек подруг. Энни очень дорожила дружбой с Селеной и Морган. Иногда даже слишком. Каждый раз, поднимаясь на восьмой этаж, она ловила себя на тревожной мысли: а вдруг сегодня кто-то не придёт? Вдруг Морган передумает, устанет, найдёт кого-то веселее? Вдруг Селена решит, что всё это глупости, потеряет всякий интерес, и вернётся к своим слизеринским знакомым? Вдруг их дружба окажется такой же хрупкой, как всё хорошее, что появляется слишком внезапно? Но каждый раз, снова и снова они собирались вместе. Они настолько привязались друг к другу, что уже и не могли вспомнить те дни, когда, учась в одной школе, даже не здоровались друг с другом. Однако в один из дней все пошло не по плану — комната отказалась пускать девочек внутрь. — Что делать? — Селена услышала встревоженный голос Морган ещё из коридора. Она завернула за угол и увидела Энни, которая стояла перед голой стеной и с отчаянным упрямством хлопала по камню ладонью. — Я не знаю, — сказала Энни. — Она не появляется. — Там кто-то есть? — обеспокоилась Селена, сразу понизив голос. — Кому вы проболтались? — Никому, — уверила Морган, слегка оскорбившись таким недоверием. — Мы всё перепробовали, — сказала Энни. — Она не хочет появляться. Селена нахмурилась. — Дайте мне. Она подошла к стене, остановилась, сосредоточилась на своих мыслях и прошлась вдоль неё туда и обратно. Один раз. Второй. Третий. Спустя минуту в стене появилась дверь. — Как ты сделала это? — ахнула Энни. — Волшебница, что ли? — улыбнулась Морган и потянулась к ручке. Дверь открылась. Но внутри их ждало не привычное место с диванами, чайным столиком, проигрывателем и музыкальными инструментами. Вместо него за порогом оказалась старая комната, маленькая и почти бедная. Воздух в ней был неподвижный, немного пыльный, будто сюда давно не входили. У стены стоял потёртый шкаф, рядом — старый письменный стол с неровной ножкой, несколько пустых полок, узкое зеркало в тёмной раме. На полу лежал выцветший ковёр. И только кровать в углу была новой, аккуратной, слишком чистой и явно не подходящей ко всему остальному. Энни переступила порог и остановилась. — Где мы? Она осмотрелась внимательнее и заметила мелочи, которые не сразу бросались в глаза: резинки для волос на столе, аккуратно сложенные блокноты, маленькую шкатулку, несколько книг, разложенных в строгом порядке, как будто их каждый вечер ставили на место — Ты это загадала? — спросила Энни. — Нет… — Селена неуверенно прошла вперёд. — Наверное, что-то не так. Она сказала это спокойно, почти равнодушно. — Мы сломали Выручай-комнату? — прошептала Морган, отказываясь верить, что им больше не увидеть их излюбленной музыкальной комнаты. Селена поморщила нос, будто ей стало неприятно находиться внутри. — Уходим отсюда. Она первая вышла в коридор. Девочки поспешили за ней. — Что будем делать? — спросила Морган. — Ждать, — сказала Селена. Дверь закрылась, и несколько мгновений все трое молча смотрели на стену, пока та снова не стала гладкой и пустой. Селена снова прошлась несколько раз вдоль стены, на этот раз почти сердито, уговаривая комнату появиться. Энни стояла рядом, скрестив пальцы, а Морган тихо шептала что-то вроде молитвы музыкальным инструментам. В стене наконец образовалась всем хорошо знакомая дверь. На этот раз внутри была нужная всем комната. — Фух, — радостно выдохнула Энни, влетела внутрь и упала на диван. — Наконец-то получилось. — У нас и с десятого раза ничего не вышло, — игриво сказала Морган. — Видимо, Селене нужна помощь гораздо сильнее, чем нам. Селена бросила на неё короткий взгляд. — Не придумывай. Последний месяц учебы прошёл в постоянной подготовке к годовым экзаменам. Кроме экзаменов, предстояла сдача группового проекта по трансфигурации. Выступать нужно было вчетвером перед всем курсом, и от одной этой мысли у многих начинало неприятно холодеть под рёбрами. Профессор МакГонагалл выделила для этого специальный день. Все переживали. Студенты сидели группами, как когда-то распределила их профессор, но теперь было хорошо видно, что не все за полгода совместной работы смогли найти общий язык. В одной группе двое спорили над пергаментом, третий мрачно смотрел в окно, а четвёртая девочка делала вид, что не знает этих людей. В другой группе один ученик шептал текст себе под нос, пока остальные пытались одновременно поправить схему на плакате. Кто-то держал клетку с мышами, кто-то — коробку с прищепками, кто-то — свёрток, из которого доносилось подозрительное шуршание. Профессор МакГонагалл стояла у преподавательского стола, прямая, собранная и совершенно непроницаемая. На доске мелом была выведена тема дня: «Групповые исследования по трансфигурации: теория, демонстрация, выводы». Под этой сухой строкой помещались полгода чужих ссор, исправлений, неудачных опытов, поздних вечеров в библиотеке и уверений, что всё ещё можно доделать завтра. — Напоминаю, — сказала она, обведя класс строгим взглядом, — что я оцениваю не только результат, но и вашу способность работать совместно. Проект, выполненный одним человеком вместо всей группы, не является групповым проектом. Проект, в котором половина участников не понимает, что происходит, также не является успешным. И проект, закончившийся пожаром, взрывом или побегом демонстрационного материала, будет оцениваться соответствующим образом. Класс притих. Энни, Селена, Морган и Чжоу должны были выступать третьими. Первые две группы прошли неровно. У первой всё было аккуратно, но скучно: они рассказывали о побочных эффектах неполной трансфигурации и методах безопасного устранения искажений, говорили по очереди и так боялись ошибиться, что звучали как четыре зачарованные инструкции. Вторая группа попыталась показать пределы частичной трансфигурации, частично превратив чайник в черепаху, но чайник не желал становиться черепахой полностью и в итоге только отрастил лапы, после чего попытался уползти со стола. МакГонагалл остановила его одним движением палочки и сделала несколько очень длинных пометок. — Следующая группа, — сказала она. Энни поднялась, чувствуя, как кружится голова от волнения. Морган глубоко вдохнула, Селена взяла их основной пергамент. Чжоу аккуратно поднялась последней. Когда они подошли к преподавательскому столу, Чжоу неожиданно протянула профессору два пергамента вместо одного. — Здесь мой персональный вклад в проект, — сказала Чжоу. Энни моргнула. Селена медленно повернула голову. Морган перестала улыбаться. Профессор МакГонагалл взяла оба пергамента и внимательно посмотрела на всех четверых. — Как это понимать? Энни почувствовала, как щёки начинают гореть. Морган открыла рот, но ничего не сказала. Селена стояла так, словно ожидала этого и знала, что именно так всё и будет, будто Чжоу совершила не просто поступок, а стратегически безграмотное предательство. — Мы готовили общий проект, профессор, — сказала Энни, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Общий, — подчеркнула Селена. Чжоу опустила глаза, но голос у неё остался ровным. — Я решила приложить отдельное пояснение. Чтобы было понятно, какую часть работы делала я. — Мы все делали свои части, — сказала Морган. — Для этого и существует группа. МакГонагалл несколько секунд молчала. Потом положила дополнительный пергамент рядом с основным. — Хорошо. Выступайте. После я задам вопросы. Энни вышла к доске и по привычке потянулась за мелом, но под недоумённым взглядом профессора МакГонагалл быстро одумалась. Ты почти на четвёртом курсе, словно говорил этот взгляд, пользуйся магией. Она достала палочку и вывела на доске: «Ошибки визуализации при сложной трансфигурации и влияние эмоционального импульса на форму создаваемого объекта». Они полгода изучали, как неточное мысленное представление конечной формы искажает результат заклинания, почему отдельные признаки иногда «цепляются» за образ сильнее, чем сама форма, и какие методы помогают исправить уже допущенное отклонение, не разрушая объект окончательно. Селена говорила первой — чётко, спокойно, без лишних слов. Энни продолжила и рассказала о психомагической проекции. Сначала она боялась, что забудет слова, но стоило начать, как страх стал почти полезным: он стянул мысли в одну ясную линию. Морган продемонстрировала способ исправления искажений. Чжоу рассказала о сравнении результатов и таблице наблюдений. Она говорила ровно и очень правильно: о повторяемости ошибок, о том, какие искажения возникали чаще всего, о связи между эмоциональным состоянием и устойчивостью формы. Её часть действительно была важной. Без неё их выводы выглядели бы слабее, потому что именно Чжоу несколько месяцев записывала, при каких условиях каждый образец получался удачным, а при каких — нет. Потом профессор МакГонагалл задала вопросы. Селене — о том, как отличить ошибку визуализации от обычной технической неточности в движении палочки. — При технической неточности искажение чаще случайно и не повторяется одинаково, — ответила Селена. — При ошибке визуализации оно связано с тем признаком, который был представлен неправильно. Если волшебник снова держит в голове тот же неполный образ, ошибка повторяется. МакГонагалл сделала пометку. Энни — о том, можно ли полностью исключить эмоциональное влияние при трансфигурации. — Полностью — нет, профессор, — сказала Энни. — Но его можно ослабить. Мы использовали короткую паузу перед заклинанием и фиксировали конечную форму не через чувство, а через три проверяемых свойства: внешний вид, материал и назначение. Это помогало удерживать образ от эмоционального смещения. Морган — о том, почему исправление искажённой формы безопаснее начинать с внутренней структуры, а не с внешнего вида. — Потому что внешний вид может обмануть, — ответила Морган. — Если объект выглядит правильно, но внутри остаётся неправильным, он всё равно будет вести себя нестабильно. Мы решили, что сначала нужно восстановить принцип формы, а уже потом её поверхность. Потом МакГонагалл повернулась к Чжоу. — Мисс Чанг, теперь о вашем дополнительном пергаменте. Почему вы сочли необходимым отделить свой вклад от общей работы? Чжоу только чуть крепче сжала руки перед собой. — Я хотела избежать недопонимания, профессор. — Недопонимание, мисс Чанг, устраняется во время подготовки, а не подчёркивается перед защитой, — сухо сказала МакГонагалл. — Особенно если речь идёт о работе, которую вы должны были представить как общую. Чжоу опустила глаза. Профессор МакГонагалл вернулась за свой стол и сделала ещё несколько записей. Перо двигалось долго. — Ваш проект зачтён, — наконец сказала она. — Теоретическая часть подготовлена хорошо, практическая демонстрация выполнена аккуратно. Особенно отмечу понимание связи между неточной визуализацией и устойчивостью конечной формы, а также попытку разделить ошибку образа и эмоциональное искажение. Это сложная тема, и вы справились с ней лучше, чем я ожидала для вашего курса. Энни почувствовала, как впервые за всё выступление смогла вдохнуть до конца. — Однако я вынуждена добавить, — продолжила МакГонагалл, и это «однако» сразу вернуло всех четверых на землю, — что групповая работа оценивается не только по качеству отдельных частей. Умение договориться о результате является частью результата. На будущее советую помнить: если форма создаётся четырьмя волшебниками, но каждый удерживает в голове только собственный фрагмент, искажение неизбежно. Зачёт, — повторила МакГонагалл. — Можете садиться. Получив зачёт за групповой проект, Энни стало чуть легче жить. Теперь оставалось получить зачёт ещё всего лишь по семи предметам, и эта мысль почему-то казалась почти утешительной. Но очень скоро и зачёты, и экзамены, и даже все обычные школьные тревоги перестали иметь значение. Школа содрогнулась от ужасного известия: Джинни Уизли была схвачена монстром и утащена в Тайную комнату. «Ее кости будут лежать в тайной комнате» — гласила надпись на стене. Энни потом долго не могла забыть, как быстро эта фраза разошлась по школе. Её передавали шёпотом, обрывая на середине, будто сами слова были опасны. Кто-то плакал. Кто-то говорил, что школу точно закроют. Кто-то уверял, что уже видел, как профессора собирают вещи. Кто-то просто сидел молча, белый как мел. Эти слова будто впитались в камень, в воздух, в лица студентов. Уже были оцепеневшие. Были слухи. Были отменённые матчи, патрули, запреты. Но теперь всё стало другим. До этого чудовище оставляло жертв живыми, пусть и неподвижными. А теперь исчезла девочка. Первокурсница. Студентов заперли в их общежитиях, не разрешая никому выходить в коридоры. Старосты пересчитывали всех снова и снова. Портрет Полной Дамы был встревожен и необычно молчалив. В гриффиндорской гостиной стало тесно. Энни сидела на подлокотнике кресла и наблюдала, как Фред и Джордж не находят себе места. Они ходили из стороны в сторону. У Фреда лицо стало жёстким, злым, взрослым. Джордж то и дело смотрел на дверь, будто собирался броситься к портрету и выломать проход силой. — Мы должны что-то делать, — сказал Джордж. — Мы и будем, — резко ответил Фред. — Что? — Выйдем. — Нас не выпустят. — Значит, не через портрет. Перси, стоявший неподалёку, побледнел ещё сильнее. — Даже не думайте. — А ты что предлагаешь? — Фред резко повернулся к нему. — Сидеть здесь? Ждать? Отличный план, Перси. — Преподаватели ищут её. — Преподаватели искали и раньше! — сорвался Джордж. — И что? Гермиона в больничном крыле. Пенелопа в больничном крыле. Все остальные тоже. А теперь Джинни вообще исчезла. Перси открыл рот, но не сразу нашёл слова. — Если вы выйдете, вас поймают, — сказал он наконец. — Или хуже. Вы только добавите проблем. — Она наша сестра, — тихо сказал Фред. Джордж остановился у окна, сжал кулаки и уставился в чёрное стекло. — Она маленькая, — сказал он почти неслышно. — Она же совсем маленькая. Энни почувствовала, как у неё сжалось горло. — Фред, Джордж… — осторожно начала она. — Не надо, Энни, — сказал Фред, не глядя на неё. — Вы не найдёте её, если просто побежите в коридор. — А если не побежим, точно не найдём. — Вы не знаете, где Тайная комната. — Никто не знает! — Значит, вы будете просто бегать по замку, пока вас не схватит Филч, Снейп или… — Энни запнулась. — Или кто-то хуже. Джордж повернулся к ней. В глазах у него была такая беспомощная ярость, что она едва выдержала его взгляд. — И что нам делать? Энни не знала. И от этого стало ещё страшнее. В гостиной тем временем паника разрасталась. — Школу теперь закроют, — сказал Симус. — Они не могут! — воскликнула Кэти. — Сколько человек уже погибло? Двадцать? — разводил панику Кормак. — Это место небезопасно. — Они не умерли, болван, — огрызнулась Дайана. — Их расколдуют. — Если успеют, — пробормотал кто-то у камина. — Замолчи, — резко сказала Алисия. — А если чудовище придёт сюда? — спросил первокурсник с круглым испуганным лицом. — Оно может войти в гостиную? — Нет, — сказала Кэти слишком быстро. — Конечно нет. — Ты откуда знаешь? — Потому что… потому что не может. — Пароль знает только Гриффиндор, — сказал Ли, но голос у него звучал не так уверенно, как обычно. — И преподаватели. — А если оно ползает по стенам? — Спасибо, теперь всем легче, — мрачно сказала Анджелина. — Это всё из-за Наследника, — прошептала какая-то девочка. — Он среди нас. Может, прямо здесь. Несколько человек резко оглянулись. — Хватит, — громко сказал Оливер. — Хватит уже. Никто здесь не Наследник Слизерина. — Ты не можешь знать. Никакие слова не помогали. Страх уже расползался по комнате и всей школе, как дым. Ученики сбивались ближе к друзьям. Младшие плакали. Старшие пытались делать серьёзные лица и от этого выглядели ещё испуганнее. Кто-то предлагал написать родителям. Кто-то говорил, что сов не выпустят. Кто-то спрашивал, правда ли поезд увезёт их утром. Фред и Джордж снова попытались подойти к выходу. — Мы не будем сидеть здесь. — Будете, — сказала Энни. — Потому что если с вами тоже что-нибудь случится, Джинни потом вас сама убьёт. У Джорджа дрогнуло лицо. Фред отвернулся. Они не сели сразу. Ещё долго стояли у камина, не разговаривая, глядя то на дверь, то на окно, то в огонь. Ночь тянулась бесконечно. А потом всё изменилось так внезапно, что никто сначала не поверил. Слухи пришли раньше официальных новостей: Джинни нашли. Она жива. Гарри Поттер спустился в Тайную комнату и спас ее. Это Василиск кошмарил школу, выбравшись из подземелья, но теперь чудовище было уничтожено. Локонс… Тут рассказы расходились. Одни говорили, что он героически сразился с монстром. Другие, что его нашли в странном состоянии. Третьи вообще утверждали, что он забыл собственное имя. Джинни лежала в больничном крыле. Мистер и миссис Уизли приехали в школу сразу и не отходили от дочери ни на шаг. Вокруг её койки вскоре образовались целые горы угощений, цветов и записок. Кто-то принёс шоколадных лягушек, кто-то — пирожные, кто-то оставил открытку с неровно выведенными словами поддержки. Фред и Джордж, по слухам, пытались пронести ей что-то запрещённое для поднятия настроения, но мадам Помфри перехватила их у самой двери. Энни тоже пришла навестить подругу, сразу, как только разрешили. Больничное крыло было непривычно светлым и тихим. После всех этих недель страха оно казалось почти мирным, хотя койки с оцепеневшими учениками всё ещё напоминали, что кошмар закончился не для всех. Джинни лежала бледная — настолько, что веснушки на её лице казались темнее обычного, — маленькая, с рыжими волосами, рассыпанными по подушке. Она уже пришла в себя, но выглядела измученной, будто слишком долго спала плохим сном и не была уверена, что проснулась до конца. Миссис Уизли сидела рядом и гладила дочь по волосам. Лицо у неё было заплаканное, глаза красные, но руки двигались осторожно и бесконечно нежно. — Милая, как же это произошло? — плакала она. — Если бы не профессор… Джинни чуть повернула голову. — Мам… Артур приглушённо разговаривал с мадам Помфри у ширмы. Он выглядел очень уставшим, но всякий раз, когда оборачивался на Джинни, его лицо становилось мягче и тревожнее. Энни подошла к койке и положила цветы на тумбу рядом. — Джинни, мы так переживали, — сказала она. — Фред и Джордж с ума сходили. Несколько раз пытались сбежать из гостиной, чтобы побежать спасать тебя. Джинни слабо улыбнулась. — Перси их остановил? — Нет, — замялась Энни. — Я. Джинни посмотрела на неё чуть внимательнее. — Они бы не нашли меня, — тихо сказала она. — Лишь Гарри смог. Энни села рядом на край стула. — Главное, что он нашёл. Молли снова всхлипнула. — Златопуст Локонс пожертвовал собой, чтобы спасти мою девочку, — вздыхала она, раскачиваясь на стуле. — Он настоящий герой. Такие люди редкость. Бедный мужчина… Мы обязаны отплатить ему за его самоотверженность. Что с ним стало… Джинни покрутила пальцем у виска: — Локонс потерял сознание. — Он оправится, — с уверенностью сказала миссис Уизли. — Его уже перевезли в больницу святого Мунго, мы обязательно будем навещать его. Джинни лишь вздохнула, у неё не было сил спорить с этим. — Экзамены отменили, — сказала она, и в её голосе впервые мелькнуло что-то почти живое. Энни посмотрела на неё и грустно улыбнулась. Она осторожно погладила Джинни по руке. Та была тёплая, настоящая, не каменная, не исчезнувшая, не оставшаяся навсегда где-то под замком. — Не без твоей помощи. Джинни опустила глаза. — Я ничего не помню нормально, — сказала она тихо. — Только кусками. Как будто это всё было не со мной. Молли тут же наклонилась к ней. — Тебе не нужно сейчас об этом говорить. — Я знаю. — Отдыхай, милая. Джинни кивнула, пальцы её сжали край одеяла. За высокими окнами больничного крыла темнело, и последние полосы света ложились на белые простыни, на стеклянные пузырьки с зельями, на цветы, поставленные в слишком маленькие вазы. — Все ждут, когда ты вернёшься, — сказала Энни. — Даже Фред и Джордж? — Особенно Фред и Джордж. — Они будут шутить? — Конечно. Джинни слабо улыбнулась. Через несколько дней, когда мадам Помфри получила готовое зелье из мандрагоры, тех, кто окаменел, начали одного за другим приводить в себя. Больничное крыло ожило. Гермиона снова говорила так быстро, будто пыталась наверстать все пропущенные недели. Рядом Колин Криви моргал, щурился от света и первым делом спросил, где его фотоаппарат, словно самое страшное во всей истории было не окаменение, а возможность упустить хороший кадр. Джастин Финч-Флетчли выглядел растерянным и виноватым, хотя вины на нём не было никакой: он всё повторял, что помнит только коридор, отражение, холод — и потом уже ничего. Пенелопа Кристалл принимала записки и цветы с тихой, усталой улыбкой. Возле её койки постоянно появлялся Перси, ходивший по коридорам с таким видом, будто у него одновременно болит сердце и нарушено расписание. Он пытался держаться важно, но вся его важность рассыпалась, стоило Пенелопе открыть глаза или попросить воды. Даже Почти Безголовый Ник, снова ставший прозрачным и подвижным, казался потрясённым больше обычного. Он парил неподалёку, время от времени проверяя, насколько хорошо проходит сквозь стены, и с достоинством человека, пережившего слишком многое, уверял всех, что окаменение — опыт крайне неприятный, особенно если ты и без того мёртв. А чуть позже мистер Филч, мрачный и дрожащий от облегчения, унёс на руках миссис Норрис. Кошка уже пришла в себя, недовольно щурилась, подёргивала хвостом и выглядела так, будто лично обвиняла весь Хогвартс в случившемся. Филч прижимал её к груди так бережно, как будто держал не тощую, сердитую кошку, а единственное живое существо, которое любил. Страх уходил не сразу. Он ещё держался в углах, в привычке оглядываться, в тишине после громкого звука, в том, как младшие ученики быстрее пробегали мимо тёмных коридоров. Но школа постепенно приходила в себя. А через день после того, как Хогвартс окончательно перестал быть местом застывшей тишины и снова наполнился веселыми голосами, профессор МакГонагалл за завтраком объявила, что годовые экзамены отменяются. Эта новость произвела почти такое же потрясение, как все предыдущие, только на этот раз — радостное. По школе прокатился восторженный шум: кто-то вскочил из-за стола, кто-то уронил вилку, кто-то, кажется, даже заплакал от счастья. Третьекурсники, включая Энни, ещё недавно готовившиеся сдавать зачёты по трансфигурации, зельеварению, заклинаниям, травологии, защите от тёмных искусств и прочим предметам, вдруг обнаружили, что над ними больше не висит неминуемая экзаменационная казнь. — Какое счастье! — сказала Морган, когда узнала об отмене. — Наконец-то мне не повторять перед сном свойства сушёных жвал докси и способы защиты от хинкипанков. Учебники закрывались с особенным, почти праздничным звуком. Чудовище было повержено, и школа снова считалась безопасной. Хагрид вернулся. Дамблдора восстановили в должности. Квиддичный кубок так и не был разыгран: матч Гриффиндора с Пуффендуем отменили, и сезон закончился оборванным. Зато на прощальном пиру Большой зал сиял алым и золотым — цветами Гриффиндора, выигравшего Кубок школы, — и это сияние было великолепным. Энни смотрела на всё это — на радостные лица, на близнецов, которые снова стали похожи на себя, на Джинни, сидевшую рядом с братьями, бледную, но живую, — и думала, что подходящий к концу учебный года вышел совсем не таким, каким она представляла. В нём было слишком много страха. Слишком много тайн. Но в нём были Морган и Селена, их комната, их музыка, их ночёвки, их глупые песни, разговоры часами напролет, смех в неподходящие моменты, репетиции, которые чаще превращались в пляски, споры и громкий смех, чем в настоящую музыку, и дружба. И, конечно, были отменённые экзамены. Эта часть, Энни была готова признать, тоже значительно улучшала воспоминания. — Это мой адрес, — сказала Морган, написав на двух клочках бумаги свою улицу и дом. — Пишите мне, а я вам. — Приезжайте ко мне, — сказала Энни. — У нас много комнат, но мы втроем и на моей кровати неплохо помещаемся. — Мне писать не надо, — сказала Селена, — я уеду на все лето. — Куда? — поинтересовалась Энни. — К родственникам. Меня не будет дома. — Но, — сказала Морган, — мы все равно можем отсылать тебе письма, когда ты вернешься, сможешь прочитать их все. — Или дай адрес своих родственников, — сказала Энни. Селена улыбнулась, будто заранее ждала этого вопроса. — Я его не знаю, — сказала она. — Нас встретят уже в дороге. Там несколько домов, и мы не будем все время на одном месте. — Совсем не знаешь? — спросила Морган. — Совсем, — ответила она и чуть пожала плечами. — Мне сказали только собрать вещи. Она говорила спокойно, но слишком ровно, и Энни на мгновение показалось, что в этом спокойствии что-то спрятано. Однако Селена перевела тему, дав всем понять, что больше ничего объяснять не собирается. — Смотрите! — воскликнула Морган. — Это же Почти Безголовый Ник. — Сэр Николас, как вы? — спросила Энни. — Не беспокойтесь за меня милые дамы! Я в превосходной форме, если конечно не брать во внимание один мой недостаток. — Призрачность? — спросила Селена. Ник оскорблённо выпрямился. — Почти безголовость! — Ах да… — Вы помните, как окаменели? — Увы, вынужден вас разочаровать, как и всех любопытствующих до вас. — Простите, смутилась Морган. — Не скрою, это был невероятный опыт. Быть уже мёртвым, но при этом всё равно оказаться пострадавшим — редкий случай даже для меня. Я бы даже сказал, почти уникальный. Хотя слово «почти», как вы понимаете, преследует меня уже не первое столетие. Селена едва заметно усмехнулась. — Конечной сущности вещей человек не в силах постигнуть, и тайна красоты столь же недостижима, как и тайна жизни, — может быть, даже еще непостижимее. Что красота и жизнь удивительным образом сплетаются между собою, а сам человек — частица чего-то неведомого…       Он драматично растворился в стене, оставив однокурсниц доедать свой обед. Дорога домой прошла в привычном шуме: в коридоре Хогвартс-экспресса хлопали двери купе, кто-то смеялся, кто-то менялся сладостями, кто-то, уставший, спал, прислонившись лбом к стеклу. Омлет лежал у ног Энни, вымытый, расколдованный и снова похожий на приличного домашнего пса, хотя в его шерсти все еще иногда находились сухие травинки, которые Энни вытаскивала с видом строгого неодобрения. Когда поезд остановился, перрон в момент наполнился шумными радостными разговорами. Ученики высовывались из дверей, махали руками, искали родных в толпе, тащили клетки, сундуки, свёртки и мешки со всем тем, что накопилось за год. Энни увидела отца почти сразу. Эдгар стоял чуть в стороне от общей суеты — высокий, спокойный, в тёмном костюме, слишком строгом для такого радостного летнего дня. Он смотрел на вагоны внимательно, почти не моргая, будто боялся пропустить тот миг, когда она появится в дверях. — Энни, — радостно сказал он, поспешив на встречу дочери. Она улыбнулась и поспешила к нему, стараясь не споткнуться о собственный чемодан. Эдгар перехватил ручку прежде, чем она успела что-то сказать, поставил чемодан рядом и крепко обнял её. — Привет, пап. — Привет, моя девочка. От него пахло чистой рубашкой, одеколоном, летним вокзальным воздухом и домом. Энни на мгновение уткнулась лбом в его пиджак и вдруг поняла, как сильно по нему скучала, хотя всю дорогу убеждала себя, что уже почти взрослая и ничего такого не чувствует. Эдгар чуть отстранился, внимательно посмотрел на неё по-отцовски бережно, словно убеждаясь, что она правда здесь, перед ним, живая, целая, вернувшаяся. — Выросла, — сказал он. — За год все растут. — Не так быстро. Энни улыбнулась. Омлет, впрочем, решил, что сентиментальности было маловато. Он радостно рванулся вперёд, встал передними лапами Эдгару на живот и принялся облизывать ему подбородок, оставляя на тёмной ткани костюма светлую шерсть и следы когтей. — Мне кажется, он стал пушистее, — наконец сказал мужчина. Пес завилял хвостом так довольно, будто это была высшая похвала, и ткнулся носом ему в ладонь. Эдгар улыбнулся и потрепал его за ухом. Энни поправила ремень сумки на плече, отец взял второй чемодан, Омлет нетерпеливо потянул поводок к выходу. — Поехали домой. И Энни довольно кивнула.