Шепот серебряных проклятий

Трон Героев тот который знал Арчер... Мир Бесконечных Клинков. Бескрайняя пустошь под вечно кровавым закатом, усеянная мечами, воткнутыми в выжженную землю, как надгробия безымянных битв. Здесь, на вершине холма из сломанных лезвий, сидел он. Эмия Арчер. Не герой. Страж. Палач. Вечное эхо выбора, обернувшегося проклятием. Его плащ сливался с пылью веков, серые глаза, лишенные огня, блуждали по горизонту, где гигантские шестерни Вечности скрежетали, перемалывая души и надежды. Он не думал о конкретных битвах. Он перемалывал сам себя. Вечный цикл сожалений: о не спасенных, о недоделанных, о той искре идеализма, что он растоптал в грязи бесконечных войн. И о ней. Всегда о ней. Воздух перед ним дрогнул. Не искажением от скрежета шестерен, а тихим, леденящим колебанием, знакомым до боли. Из тени его собственного плаща, отброшенной тусклым светом этого проклятого места, ступила она. Не призрак. Не видение. Сущность. Веспера. Не тень. Не Ассасин в плаще и маске. Веспера. Но не та, что была в конце. Волосы – не черные, как вороново крыло, и не седые, как пепел. Они были цвета старого серебра, длинные, свободно ниспадающие на плечи. Лицо – бледное, исхудалое, с глубокими тенями под глазами, но знакомое. То самое, что он видел в последний миг перед тем, как его клинки вонзились в нее. Глаза... не изумрудные, не золотые. Они были странного, мерцающего оттенка – как лесной мох, подсвеченный изнутри тусклым золотом Хассана. На ней была простая темно-серая туника и штаны, ни цепей, ни плаща. Только на запястье – тонкий серебряный браслет, подозрительно похожий на тот, что носил Широ. Она стояла, глядя на него без страха, без упрека. С усталой печалью и... пониманием. Арчер не двинулся. Только пальцы, лежавшие на рукояти материализовавшегося Каншоу, сжались до хруста. Его мир – мир стали и скрежета – вдруг наполнился запахом полыни и старой бумаги. Её запахом. — Привет, Широ, – ее голос. Не шелест могильных листьев Хассана. Не звонкий смех Виттории. Спокойный. Глубокий. Усталый. Как эхо после долгой бури. – Нашла тебя. Даже здесь, в твоем... царстве отчуждения. Он хотел огрызнуться. Бросить циничную фразу о несвоевременных визитах. Но слова застряли в горле, перекрытые внезапным, острым воспоминанием. Письмо. Желтоватый конверт в руках того Широ кем он был, в своей временной линии. Тот же почерк. Те же слова, выжженные в его вечной памяти: Я люблю тебя, Широ Эмия... Он помнил, как Широ плакал над ними. Помнил и свою собственную реакцию – ледяную волну чего-то, что он тогда назвал презрением к сентиментам, а теперь понимал: это была зависть. Глухая, бессильная зависть к тому, кто получил это признание, эту любовь, этот свет, направленный на него, а не в пустоту прошлого... К Эмии Широ. — Веспера, – наконец выдавил он, и его голос прозвучал чужим, ржавым от долгого молчания. – Или Виттория? Какое имя предпочитает тень, пришедшая потревожить другую тень? Сарказм был щитом. Хлипким. Она слегка наклонила голову, и в уголках ее губ дрогнуло подобие улыбки. Печальной. — Для тебя? Всегда Витто. Там, в памяти о чае с горелым печеньем. О болтовне о звездах. О... том вечере. — Она сделала шаг ближе, ее босые ноги не оставляли следов на пыльной стали. — Я пришла поговорить, Широ. Обо всем, что мы не смогли сделать друг для друга. О том, как мы падали. Он напрягся. — Мы? Не обобщай, тень. Ты выбрала свои цепи. Я... свои. — Выбрала? – в ее голосе впервые прозвучала горечь. – Как и ты «выбрал» свой путь героя, несущего смерть? Или нас выбрали? Роком? Проклятием крови? Страхом? Идеалами, которые оказались слишком хрупкими для этого мира? — Она остановилась в шаге от него. Он чувствовал холод, исходящий от нее, но не враждебный. Пустой. Как пространство между звездами. — Ты хотел спасти всех. Я хотела сбежать от своей тьмы. Посмотри на нас теперь. Я – Ассасин. Последнее Проклятие. Ты – Страж, что сам стал угрозой. Мы обменяли свет на эффективность. На выживание. На вечное искупление, которого не заслуживаем. — Ее золотисто-изумрудные глаза смотрели прямо в его серые бездны. — Ирония судьбы, достойная... смеха ночной темноты. Фраза прозвучала как удар колокола. «Смех ночной... Ночной темноты...» Эхо ее последних слов в той, другой реальности, когда она рассыпалась у его ног. Эхо, которое теперь звучало в его собственном проклятом мире. Он сжал зубы. Воспоминания хлынули лавиной: не только ее смерть под его клинком в видении, но и мелочи. Как она смеялась, когда он ронял инструменты. Как ее зеленые глаза светились, когда она говорила о редких моментах покоя. Как она верила в него, в Широ Эмия, с упрямством, которое сейчас казалось наивным безумием. — Зачем ты здесь? – спросил он резко, отрывисто. – Чтобы указать на очевидное? Чтобы сказать, что мы оба сломались? Я знаю это. Знаю лучше кого бы то ни было — В его голосе прорвалась давно сдерживаемая горечь. — Ты могла быть спасена. В той линии... я видел возможность. Отвести удар Гильгамеша. Вытащить тебя. Но я не стал. Потому что это было бы... неэффективно. Потому что я уже был им. Тенью, а не светом. — Признание, вырванное из самой глубины его проклятого существа. Он ждал осуждения. Гнева. Но Виттория... Веспера... Витто лишь печально покачала головой. — А я могла не подставляться. Не пытаться спасти его. Но сделала это. Потому что... потому что внутри, под всеми цепями и проклятиями, оставалась девчонка, которая верила в своего рыжеволосого героя. — Она посмотрела на него с невыносимой нежностью. — Даже если этот герой стал... этим. — Ее рука, бледная, почти прозрачная, жестом указала на него, на его доспехи, на море клинков вокруг. — Ты для меня все еще Широ. Все тот же мальчик, который пытался починить сломанный радиоприемник и обжег пальцы. Которому я... призналась в любви на бумаге, которую ты тоже читал, в своем времени. Чей шанс стать настоящим героем я пыталась дать не только ему, но и... тебе. Эхом через время. — То, что он чувствовал, не имело названия. Это была буря. Вина – за то, что не спас ее тогда, в своем прошлом-будущем. Гнев – на себя, на судьбу, на эту нелепую, неистребимую надежду, которую она несла в себе даже сюда. Стыд – за то, что он недостоин ни ее веры, ни ее любви, даже посмертной. И... боль. Острая, живая боль по тому, что было потеряно безвозвратно. По чаепитиям. По смеху. По возможности быть не Стражем, а просто Широ. — Шанс? – его голос сорвался на хрип. – Какой шанс ты могла дать мне? Мне, у кого руки по локоть в крови бесконечных войн? Кто похоронил свои идеалы под горой трупов? Я не герой, Витто. Я его антитеза. Его тень. Его провал — Он встал, клинки под ногами звякнули. — Твое письмо... оно было для него. Для того, кто еще мог не сломаться. Не для меня. Она подняла руку. Не в защиту. Просто ладонью вверх. И в ее ладони возникла... чашка. Простая фарфоровая чашка. Из нее шел легкий пар и доносился знакомый, горьковато-сладкий аромат – чай с полынью, ее любимый. Образ был настолько нелепым в этом мире стали и смерти, что Арчер замер. — Оно было для Широ Эмии, – сказала она мягко, но твердо. – Для сущности. Для души, которая есть и в нем, и в тебе. Глубже ран. Глубже крови. Глубже проклятий. — Она протянула чашку ему. — Ты говоришь о провале. О тени. Но ты помнишь чай. Помнишь печенье. Помнишь ее – меня – не только как Ассасина, но и как девушку. Ты чувствуешь боль сейчас. Значит, свет еще не погас. Значит, шанс... не исчерпан. Даже здесь. Даже для тебя. — Он смотрел на чашку. На парок, танцующий над ней. На ее лицо – открытое, без масок, без защиты. В ее глазах не было жалости. Была вера. Та самая, безумная, упрямая вера Виттории Апокриф в доброту и возможность спасения. В него. Это было невыносимо. Что он чувствовал к ней? Все. Вину – за каждую ее слезинку, за каждую цепь, которую она носила, за ее смерть, в которой он был виновен косвенно или прямо. Гнев – на себя, за то, что не оправдал ее веры ни в одной реальности. Грусть – бесконечную, как само море клинков вокруг. И... любовь. Да. Ту самую, о которой он прочел в письме и тут же похоронил под цинизмом. Любовь к той, что была его тихой гаванью. К той, что видела в нем героя, когда он уже знал, что им не будет. К той, что даже став Весперой, принесла в его адский мир чашку чая и напоминание о чистом небе. — Любовь – это слабость, Витто, – прошептал он, но в его голосе не было прежней убежденности. Была лишь усталость и невысказанная тоска. – Она погубила тебя. Она... мешает. — Любовь – это единственное, что связывает нас с тем, кем мы были до падения, Широ, – ответила она. Ее образ начал мерцать, становиться прозрачнее. Визит в его личный ад подходил к концу. – Она – не слабость. Она – якорь. Даже в ночной темноте. — Она поставила чашку на клинок, торчащий рядом с ним. Пар все еще клубился. — Не беги от нее. От своей боли. От своих воспоминаний. Они – не цепи. Они – твоя связь с тем мальчиком. С тобой настоящим, под всеми слоями брони. Она сделала шаг назад, растворяясь в тенях его плаща. — Я вернулась к своему герою. Чтобы напомнить ему, что он все еще там. Глубоко внутри. И что его путь... не обязательно должен заканчиваться здесь, среди этих клинков. — Ее голос звучал уже как шепот, смешиваясь со скрежетом вечных шестерен. — Живи, Широ. Хотя бы памятью о чае. О смехе. О... нас. И если захочешь я вернусь... Она исчезла. Чашка осталась. Настоящая? Иллюзия? Не важно. Арчер стоял, глядя на нее. На пар, упрямо тянущийся вверх в этом мертвом мире. Он поднял руку, медленно, будто сквозь толщу воды. Его пальцы дрожали. Он коснулся фарфора. Он был теплым. Реальным. В его серых глазах, вечно холодных и циничных, что-то дрогнуло. Не слеза. Еще нет. Но лед дал трещину. Внутри, под грудой разочарований, боли и бесконечной усталости от убийств, шевельнулось что-то теплое и хрупкое. Воспоминание. Не о смерти. О жизни. О ее глазах, смеющихся над его неуклюжестью. О запахе полыни. О словах «Я люблю тебя», написанных рукой, которая теперь была лишь серебристой пылью в другом мире, но навсегда отпечаталась в его душе. Он не поднял чашку. Не сделал глоток. Но он и не отшвырнул ее. Он оставил ее стоять там, на клинке, как странный памятник. Памятник визиту тени. Памятник любви, признанной слишком поздно. Памятник тому, что даже в самом сердце Царства Клинков, под вечным кровавым закатом, может существовать тепло фарфора и упрямый парок, напоминающий о чистом небе после дождя. И о том, что путь Стражей Смерти, возможно, не единственный путь для Широ Эмии. Где-то очень глубоко, под проклятием, тлел уголек. Не героизма. Человечности. Зажженный однажды девушкой по имени Витто. Он закрыл глаза. И в тишине, нарушаемой лишь скрежетом Вечности, ему снова почудился тихий, печальный шепот, похожий на смех в кромешной тьме: «Смех ночной... Ночной темноты...» Но теперь в нем слышалась не только безнадежность, но и слабая, упрямая нота... надежды.