Не теряй меня никогда

      У Саши бо́льшую часть жизни были проблемы со сном. Кошмары, бессонница, сбитый режим или сонные параличи — не особо важно, что именно. Илья те моменты, когда Ермолаев засыпал рядом, вставлял в рамочки и прятал в самые укромные уголки памяти, чтобы хрупкое стекло вдруг не повредилось и пленка не стерлась, чтобы ничего не забылось спустя годы.       Сейчас Яцкевич, конечно, испуганно вздрагивает, но не из-за Саши, его хмурого усталого взгляда, прожигающего кожу едкой кислотой, и не из-за неожиданности встречи — это просто инстинкт самосохранения, срабатывающий, когда не ожидаешь встретить ночью на кухне в кромешной темноте другого человека.       Ермолаев щурится, прикрывая глаза ладонью на манер козырька. Губы недовольно поджаты, а лицо искажено в муке бессонных ночей. Илья с Сашей не говорят друг другу ни слова, но Яцкевич доходит до кухонного островка, чтобы включить на нем слабую подсветку, и возвращается ко входу щелкнуть переключателем верхнего света. Так глазам легче. Илья делает это для себя. Он проснулся попить воды и планирует дальше идти спать. Для этого важно не прогнать сонливость, а то придется ворочаться еще минут двадцать.       Все спят во второй, более просторной гостиной дома, через комнату от кухни, сдвинув матрасы. Как в старые добрые. Уход Ильи, конечно, будет запечатлен на стриме, но Яцкевичу немного плевать. Сердце медленно, но гулко качает кровь, пока легкие стараются исправно обменивать кислород на углекислый газ. Пальцы вздрагивают, сжимают стакан слишком сильно, стоит Илье лишь услышать знакомый хриплый голос: — Спасибо.       Илья старается вести себя достойно, как взрослый и уверенный мужчина, а не потеющий от малейшего внимания своего любовного интереса школьник. Яцкевич открывает кран, позволяя шуму разбивающейся о стенки стакана воды разрушить неловкую тишину. Делает пару больших глотков, вытирает губы, оборачивается к Саше и прислоняется поясницей к столешнице.       У Ермолаева — сгорбленные плечи, сложенные на столе руки и опущенная голова. Черная майка, по скромному мнению Ильи, слишком плотно облегает, подчеркивает рельеф чужого тела и заставляет теряться в не самых правильных мыслях. Волосы взъерошены, и Яцкевич слишком ярко представляет себе, как Саня зарывается в них пальцами, массирует виски, когда мысли давят слишком сильно.       Илья не уверен, может ли делать это, но отодвигает близстоящий стул и садится на самый краешек, чтобы иметь возможность позорно сбежать, если станет слишком страшно, или быстро уйти, если Саша прогонит. Ермолаев поднимает голову, чтобы взглянуть на Яцкевича. Не сразу, но когда это происходит, Илья теряется. Его захлестывает оглушающей волной чужая боль в серо-голубых глазах, красиво подчеркнутых лиловыми месяцами бессонницы.       Игра в молчаливые гляделки продолжается добрых десять минут, пока Илья с теплыми от смущения щеками и дрожащими от нервов пальцами не говорит первым: — Мне жаль, Саш, — кусает губу, не выдерживает и опускает взгляд в пол. Понимает, что это далеко не самые лучшие слова. — Я знаю, как ты хотел, чтобы у вас с Кирой все получилось и…       Илья обрывает себя на полуслове, когда видит, как кривятся в ядовитой улыбке Сашины губы. Это — едкая, пронизанная болью усмешка. Ермолаев словно хочет что-то сказать, но молчит. Илья делает брови домиком, заламывает пальцы и уже хочет уйти, потому что Саша прожигает взглядом собственные сцепленные в замок руки, не отвечает, и Ермолаеву, возможно, до чертиков неприятна компания Ильи: — Я не нуждаюсь в… этом, — Саша морщится, и к горлу Яцкевича подкатывает противный желчный ком. Саня в редких ситуациях не может подобрать слова и описать свои чувства, и сейчас у Ильи кружится голова. — Это были счастливые, временами сложные девять, почти десять лет.       Саше слова даются тяжело. Он говорит медленно, растягивает буквы и слоги, как жвачку или пластилин, подбирает новые смыслы и попадает в цель в подавляющем большинстве случаев. Даже если это не та мишень, в которую он целился. Ермолаев наконец смотрит на Илью, и тому натурально плохо. Голубые глаза напоминают вспоротый иглами льда Северный полюс, холодную сталь ножа, приставленного к горлу, и ледяные объятия смерти. У Яцкевича перехватывает дыхание, и он ждет. Но Саша опять молчит, а Илье снова девять, он чем-то разочаровал маму, и теперь она с ним не разговаривает.       Саша тоже знает Илью как облупленного. Вздыхает, и плечи вздрагивают, пока смотрит на Яцкевича. Без былой вражды и насмешки во взгляде, лишь с пожирающей все усталостью: — Я не знаю, о чем нам говорить. Или ты хочешь обменяться претензиями и взаимными оскорблениями?       Это первый личный разговор с Саней с того самого дня, и Илья растерян. Понимать и осознавать, что Саша общается с ним не ради работы на аудиторию — опьяняюще, кружит голову. Яцкевич неловко пожимает плечами и впивается взглядом в стол. Невыносимо видеть в некогда родных глазах вместо ненависти и отвращения усталость и печаль: — Я… Может, расскажем ребятам? — Илья ощущает себя глупым ребенком, докопавшимся до родителя с дурацким вопросом, ответ на который всем очевиден. — Ты думаешь, они не знают? — голос Саши звучит спокойно и безжизненно, но у Яцкевича получается уловить в нем нотки насмешки и удивления. — Эм, нет?.. — Илья смотрит исподлобья, чувствует, как неприятно скручивает живот. Этот разговор — прогулка по минному полю. — Ну, может, догадываются… — То есть, хочешь им всю подноготную выдать? А Каролина-то в курсе?       Последние слова — звонкая, отрезвляющая пощечина, оставляющая во рту вкус кровавой пены от разбитых губ. Рассказать всем эту тайну — сдать не только себя, но и жену. Признаться, что они оба нагло лгут друзьям и строят из себя счастливых голубков, что они вынуждены быть друг с другом из-за душащего страха перед обществом.       Саша всегда отличался рациональностью, холодностью и логикой, но при этом специально поддавался эмоциям, считая такой подход к жизни правильным. Делать то, что нравится, а не то, что перспективно или нужно обществу. Ермолаев искренний и ненавидит прятаться за фальшивой и лживой маской из папье-маше. Его всегда тянет поделиться самым сокровенным с друзьями, открыться хотя бы им. Илья подозревает, что стримит Санечка теперь редко, потому что не может рассказать аудитории об этой ситуации и о том, как она поменяла его жизнь и его самого. Яцкевич иррационально чувствует себя виноватым, хотя проебался не он один: — Я думаю, она скоро уйдет от меня?.. — неуверенно тянет Илья, зажимая дрожащие от нервов ладони коленями. — И… — Вы снова ничего не обсуждаете, — хмыкает Саша и лениво тянется за зубочисткой, стоящей в баночке посередине стола. Крутит между пальцев, обламывает края, и Илья, завороженный зрелищем, не сразу вспоминает, что нужно ответить: — Мы пытаемся, — мямлит, словно оправдываясь. Чувствует, как начинает печь кончики ушей от стыда и неловкости. Саша хмыкает и откидывает голову назад, закусывает кончик зубочистки и задумчиво смотрит в потолок: — Почему именно сейчас?       Илья закусывает губу, втягивает голову в плечи. Хочет стать меньше, незаметнее, исчезнуть, чтобы все решилось само собой. Он пожимает плечами, прекрасно понимая, что для Саши это не ответ. Но что Яцкевич может еще сказать? «Я устал, мне страшно и тревожно, я в шаге от того, чтобы все бросить»? Или предложить разрушить их жизни совместно до основания, чтобы никто потом не смог оправиться? Или признаться, что его настолько пугает отсутствие каких-либо чувств, кроме вины и парализующего ужаса, что он готов на любые меры? — Из-за того, что мы с Кирой расстались? — продолжает задавать наводящие вопросы Ермолаев, когда Илья так ничего вразумительного и не говорит. — Нет! — резко вскидывает голову Илья, морщится от своего слишком громкого и высокого голоса, снова опускает взгляд на колени и уже чуть тише продолжает. — Ну, то есть… То, что у вас с Кирой не получилось… Я, наверное, должен радоваться и злорадствовать, что вот, ты выбрал ее, а не меня — и проебался. Но если у тебя не получилось сохранить отношения, то как будто бы и у меня нет шансов. — Почему ты все еще рассматриваешь себя и свою жизнь с точки зрения успеха чужих людей? — Саша по-садистски спокоен, когда вспарывает глотку Илье своим вопросом, оставляет на нежной коже ожоги льдисто-голубым взглядом.       Яцкевичу требуется время, чтобы вспомнить, как дышать. В ушах шумит кровь, голова идет кругом, а мир перед глазами разукрашивается пятнами невыплаканных слез. Саша не раз говорил Илье, что это ненормально, учил жить, не смотря на других, заставлял поверить в собственную важность. Но когда выбирают не тебя, все сказанное до этого разлетается осколками разбитого сердца. Они потом застревают в душе и в голове и долго-долго кровоточат. Раны Ильи с тех пор загноились, стали глубже и болезненнее.       Илья научился дистанцироваться от чужого одобрения и похвалы. Отрезал тупым ножом от себя нужду в этом рваными кусками и прикладывал вымоченные в бензине марли Сашиного внимания. Его катастрофически мало, и Илья, чувствующий себя все эти десять лет обезвоженным странником в пустыне, едва обрел хрупкую самостоятельность. Только Саше это не объяснишь, потому что Илюшкина дурацкая любовь — все та же желчь на языке, что и тринадцать лет назад.       Илья молчит, ковыряя заусенцы на пальцах, а Саша, взбешенный его молчанием, зло щурится и напирает, склонившись ближе. Яцкевич чувствует от Ермолаева такой ледяной холод, что кожа покрывается мурашками: — Ты уже раз двадцать, Илюшенька, мог расстаться с Каролиной, сделать каминг-аут и найти нормального, хорошего парня. Но ты же папина и мамина гордость, поэтому ты улыбаешься и машешь. Мучаешь себя и Каролину. Вы же уже вот сколько вместе — шестнадцать? Семнадцать? Восемнадцать? — лет? Негоже спустя столько времени расставаться. Нужно планку для друзей держать. Статус важнее счастья, верно? — на последних словах голос становится тише, словно Саша растерял весь запал и потух, как аромасвечка.       Яцкевич чувствует, как болезненно напряжены его спина и плечи, а внутри все скручивает от страха, стыда и омерзения. Саша всегда знал, куда бить и как выпотрошить Илье кишки, чтобы потом развесить их, как гирлянду по комнате. Перед тем, как стыдливо открыть рот, Илья успокаивает себя мыслями о том, что Каролине тоже необходим этот брак. Ермолаев сначала тянется к губам Ильи ладонью, а потом, словно вспомнив, кто перед ним, одергивает руку, поджимает губы и мотает головой: — У нас с Кирой, может, и не было все идеально, но мы были счастливы. Был ли счастлив ты, Илья? — Саша выпрямляется и смотрит Илье прямо в глаза. В Сашиных — усталая злость, смешанная с отчаянием и таким горьким разочарованием, что Яцкевичу хочется выблевать внутренности на пол.       Ермолаев выжидает долгую минуту, прежде чем развернуться и быстрым шагом покинуть кухню, мягко хлопнув дверью. Саша снова оставляет Илью одного. Потерянного и разбитого. С дрожащими губами и слезами на щеках. Только это не всепоглощающая истерика, разрушающая все вокруг — это тихий реквием по тому, чего у Ильи уже никогда не будет.       К ужасу Яцкевича, ответ на Сашин вопрос приходит быстро и легко. Будто что-то внутри ломалось, трещало и томилось в его болезненном ожидании. Нет. Ни разу за эти девять лет и десять месяцев Илья не был счастлив. Потому что ему было тревожно из-за бесконечной лжи, противно от своей истинной сущности, стыдно перед друзьями, родными и аудиторией, и он чувствовал вину перед Каролиной. И от этого плохо-плохо. Его мутит, голова кружится, а в горле скапливается неприятный ком тошноты.       Илья обнимает себя и начинает медленно покачиваться на стуле из стороны в сторону. Зажимает ладонью рот, чтобы быть тихим и неуслышанным. Дрожит, молча глотая соленые слезы.       Открытая правда должна помочь и облегчить страдания. Или Илье так только кажется? Почему Саша не дал прямого ответа? Почему так жестоко мстит, ломая ребра и вливая в глотку раскаленную лаву? Почему даже спустя десять лет молчания читает Илью как открытую книгу, как купленную в магазине открытку?       Яцкевич шмыгает носом, растирает влагу по щекам и, согнувшись пополам, впивается взглядом в забавную рожицу из витков на дощечке деревянного паркета. Воспоминания накрывают яростной, бушующей волной и уносят с собой на дно, как оставленный случайно на берегу резиновый тапок. Взгляд карих глаз становится затуманенным и безжизненным, как глаза-бусинки у фарфоровых кукол, а на дне расширенных зрачков пускают кораблики давние-давние воспоминания.

***

      Саша мягко и незаметно влился сначала в ютуб-канал Ильи, а потом и в его жизнь. С упорством ледокола, который медленно, но верно таранит льды Арктики, Ермолаев вспарывал чужие личные границы. Сантиметр за сантиметром, фраза за фразой. Треск и шелест. Илья никогда не был холодным и твердым, как тысячелетние льды, и потому поддавался мягче и проще.       В блогерской тусовке было абсолютно нормально, что твой разговор с монтажером, оператором, звуковиком или кем-либо другим плавно перетекал с темы спецэффектов или отстающего звука на тему отсутствия отца в детстве и обсуждение любимой стрелялки. Просто так получилось, что у Ильи с Сашей подобное происходило слишком часто. Ермолаев был спокойным, но веселым, временами шумным, понимающим, слушающим и поддерживающим. Он был разным. И Яцкевич быстро стал одержим идеей познать каждую грань неуловимого Фрейм Теймера, добраться до каждой черты его личности, прожить все его истории и понять Сашу. Это казалось сложным и простым одновременно. Саша был открыт к диалогу, легко рассказывал о себе и играючи вытаскивал из Ильи все самое болезненное. Это опьяняло, заставляло не спать до шести утра и улыбаться так, что болели щеки.       Илья отчетливо помнит, как бросал все свои дела, ведь ему написал Саша. Потому что Сашу хотелось изучить и покорить. Потому что от присутствия Саши внутренности так сладко скручивались, что голова шла кругом. Потому что Саша стал гребаным наваждением и донимал даже во снах.       Сначала они — работник и наниматель, потом — друзья, и вот — уже коллеги. Одно медиа-поле, один круг общения, один сквад. И Ермолаев всегда был рядом. Просто Сашу полюбили зрители. Просто Саша стал душой компании. Просто Саша был готов выгрызать свое место в этом ебаном мире. Просто Саша нуждался в тех же признании и понимании, что так щедро раздавал другим. Именно поэтому Сашин контакт находился в «важных» и каждое сообщение от него читалось в ближайшие десять минут. Илье хотелось, чтобы Фрама чувствовал себя нужным. Хотелось отплатить ему той же поддержкой, показать, что он значим. Ермолаев в какой-то момент стал настолько важным для Яцкевича, что мысли о друге преследовали круглосуточно, сверля лобную долю мозга и жужжа над ухом. И это было немного странно, потому что с Лешей и вторым Сашей Илья был гораздо-гораздо ближе.       Просто Ермолаев отчего-то стал причиной болезненно сжимающихся легких, застрявших в глотке слов, аритмичного сердцебиения и потных ладоней. Илья с самого начала в глубине души подозревал, почему на Санечку так реагировал, но предпочитал это игнорировать. Меньше знаешь — крепче спишь. Да и не нужно им это было. Они же друзья и коллеги, а Илюшкины чувства могли осквернить мазутным пятном работу и общение, переломить с хрустом тонкую ветвь доверия, провести кривую линию трещины между остальными людьми в компании, утянуть Илью склизкими щупальцами на дно рефлексии и очередного кризиса. Поэтому Яцкевич и не копался в этом болотистом вонючем иле, предпочтя протянуть между собой и пучиной металлическую сетку и вставить в нее ветви сирени и стебли пионов.       Так было проще, понятней и безопасней. Целовать любимую девушку каждое утро, дарить ей цветы раз в неделю, оплачивать ее хотелки и неловко улыбаться окружающим в ответ на вопросы о свадьбе и детях. Все лучше, чем быть высмеянным, потому что влюбился в друга. Это — грязное клеймо на самом Илье и его семье, метка, которую нужно было скрыть любой ценой.       Илья всегда был старательным неудачником. Он продержался, игнорируя чувства, около полутора лет, пока не случилась та роковая съемка, после которой отрицать что-либо стало бессмысленно.       Санечка, когда появлялся в поле зрения камер, становился неконтролируемым. Словно что-то щелкало у того в голове, делая его будоражаще опасным. То будет молчать, пока стрим не завершится, то играть психопата, то совершенно бесстыдно лезть к окружающим. Илья после летней стримхаты приходил в себя долго. Жаль, у него не было волшебной палочки, чтобы коснуться ею виска, сказать волшебное «Обливиэйт!» и забыть произошедшее. Ведь кожа горела не от температуры, а от чужих настырных прикосновений. Мозг же услужливо прокручивал Сашин низкий шепот над ухом и грязные словечки. Только стоило Илье прикрыть глаза и обхватить ладонью член, чтобы спустить напряжение, как воображение рисовало серо-голубые глаза с жадными зрачками, а не потемневшие травянисто-карие. Яцкевичу каждый раз приходилось останавливаться, чтобы сморгнуть наваждение и напомнить себе о собственной гетеросексуальности. Дрочить на парней никогда не было и никогда не будет нормальным.       Илья тогда старался держаться от Саши на расстоянии, так, чтобы это не выглядело подозрительно и не вызывало вопросов, да и тот был не то чтобы против и сам мог внезапно исчезнуть, сославшись на проблемы в личной жизни и подкасты.       Тем осенним днем все было как обычно. Операторы, световики и помощники сновали туда-сюда, пока Илья с дрожащими от нервного предвкушения руками давал Андрею последние наставления. Яцкевич давно не участвовал в съемках не как режиссер или ведущий, и теперь его мутило от пожирающих мозг мыслей, что без его контроля все разрушится. Это было глупо, потому что Илья был уверен в своей команде. Он ей всецело доверял.       Саша постоянно крутился рядом. Не то чтобы Яцкевич был центром его внимания, скорее, сам Саша был везде и сразу. То с Лешей доебался до леопардовых трусов Данилы, то закошмарил с Парадеевым и Владом Олега, то обматерил операторов, мол, из-за них проблемы с камерами и, следовательно, задержка съемки, то порвал костюм и заставил красного от смущения Илью сбежать на другой конец крохотной гримерки. Яцкевич смеялся, прикрывая лицо ладонями и доверительно прижимаясь боком к Андрею. Илья продолжал следить за Сашей не потому, что у того были абсолютно бесстыдно расстегнутый костюм на груди, потрясающие руки и пульсирующая на шее венка, а потому, что, ну, вдруг разнесет что-то или сам же от своей неусидчивости пострадает.       Съемки «Куба» были веселыми, но долгими и изнуряющими. Поначалу — обычное времяпрепровождение с друзьями: шутки, разгоны, вхождение в образ. Саня, судя по тому, как сидел в углу, раскачиваясь, хотел отыграть сумасшедшего, внести в происходящее что-то яркое и особенное. Жадный до издевательств над другими, все же решил отложить их. Но подскочить, когда зажали именно Яцкевича, оказалось для Саши важнее выбранной роли. Илья не был дураком и прекрасно понимал, что интересен Сане, как объект для исследования и игры. Ермолаеву только дай надавить на болезненную точку, царапнуть по незажившей ране, смутить и довести до грани. Илья поддавался, открывая другу с каждым разом все более нежные и ранимые части души. Саша потом, что безумно льстило Яцкевичу, почти всегда извинялся, и с ним можно было подолгу обсуждать те или иные реакции Ильи. Последний в такие моменты чувствовал себя важным и нужным и эгоистично не хотел, чтобы это заканчивалось. Брести с кем-то по темной и заросшей тропинке страхов, травм и неуверенности в себе было гораздо лучше, чем одному. И Илья панически боялся, что если дойдет до центра чащобы и разберется в себе, то Саша уйдет и найдет себе другого «Илюху».       Именно поэтому Яцкевич заставлял себя смеяться со всеми и надеялся, что не краснеет слишком сильно. Сердце предательски стучало в ушах, пока он пытался отвязаться от Фрамы, который, словно затаившийся кот, продолжал внезапно атаковать и оставлять укусы. Сашка не постеснялся облапать Илью, мягко сжимая его запястья, дабы тот не мешал, в поисках чего-то отданного Кокошкой, чтобы потом не проявить никакого интереса к так же зажатому Леше. Яцкевич тогда почувствовал, как напряжение покидает его, трансформируясь в громкий смех и желание трогать и донимать Сашу. Мысль, что Ермолаеву интересен именно Илья, грела сердце. Это никогда не было игрой в одни ворота. Это была взаимная партия, в которой один был чуть напористее и раскованнее, а второй — тише и робче.       Илья в моменте ощутил такую сильную тоску по Ермолаеву, что живот скрутило, а кости заныли. Он даже не подозревал, а может, запрещал себе думать, что так сильно соскучился за этот месяц с небольшим. Яцкевичу захотелось обернуться драконом с красивой рубиновой чешуей и забрать прекрасного принца в свое логово, пропитанное запахом разложившейся человечины, чтобы насладиться Сашиным обществом и не показывать Сашку больше никому. Но объятия после съемок были максимумом, доступным Илье. Поэтому он не стеснялся лезть сам. Да и настроение было подходящим: нервозное возбуждение растекалось по венам жидким ядом, пока легкие дышали адреналином.       А потом Андрей дал задание не рассмеяться. И ладно, подвывания с забавным выражением лица Яцкевич пережить смог, но намеренное демонстрирование груди оказалось чересчур. У Саши она действительно была, как у девчонки. Упругая, с красивыми сосками, к которым так хотелось припасть губами, так еще и с потрясающей татуировкой посередине, чьи контуры при желании можно было обвести языком. Впервые это было несмешно. Голос Андрея тогда показался звуком Рая, заставившим отвлечься и переключиться, на время забыть странные и до противного пошлые мысли.       Только Илья знал, что продлится это недолго, поэтому потянулся к Парадеевичу. Правда, Сашка-предатель лишь заулыбался и головой мотнул, а потом — Яцкевич даже не успел среагировать — на плечи Ильи с глухим звуком упала чужая рука, требовательно притянув к себе. Илья инстинктивно схватился за талию друга и прижался ближе, чтобы не упасть. — Будешь со мной, — Сашин низкий, пробирающий все тело голос рассыпался звонким смехом, и Яцкевич подхватил его.       Тело предательски подводило, пуская волны жара закручиваться водоворотом внизу живота. Илью лихорадило, как при температуре плюс сорок. В голове был вязкий мед, сердце глухо стучало в ушах, чужое тело рядом оставляло фантомные ожоги на нежной коже, пока холод наручников парализовал запястье. Пришлось снова встать чуть дальше от Саши, вытянув в сторону руку, чтобы успокоить сбившиеся дыхание и подавить запретную реакцию. А потом Яцкевич старался вести себя нормально, как обычно, буднично, но Александр, мать его, Фрейм Теймер решил пофлиртовать. И Илью размазало. Но он был не в том положении, чтобы слиться, сбежать, да и банально отойти на другой конец куба, поэтому делал все так, как привык. Усугублял ситуацию.       Они с Сашей проиграли, несмотря на то, что всегда были хорошей командой. Просто потом Влад сам предложил выгнать из куба себя вместо одного из них. Просто Илья согласился. Просто Куертов так смотрел на них всю съемку, словно, как Яцкевичу показалось, познал нечто пока что им с Саней непонятное. Илья был ни в чем не виноват. Он всего лишь хотел чуть дольше побыть участником собственных съемок бок о бок с Сашей.       К середине стало проще и спокойней. Саня снова ощущался близким и родным, будто они не выпадали из инфополя друг друга на полтора месяца. Хотя, если так подумать, во взрослой жизни это и не такой уж длительный период. Под конец съемок все были уставшие и вымотанные. Илья не сдержался и разоткровенничался.       Никто не тянул его за язык, слова сами вылетали изо рта шумными маленькими птичками. Яцкевич всегда стремился быть открытым со своей аудиторией, а это была тема, оставляющая болезненные водянистые мозоли. Поэтому Илья взял ножницы и аккуратно срезал поврежденную кожу, смаргивая слезы, чтобы потом поднять руки вверх, помахать белым флажком и показательно сдаться. Он устал бороться, хотя все его потуги и заключались в слабом сопротивлении течению, уносящему все дальше и дальше от берега. Этот канал перестал быть только об Илье, он стал общим, и Яцкевичу пора было это принять.       Только, как в большинстве сюжетных новелл, над ним тогда появилась иконка «Это действие будет иметь последствия».       Почти все разъехались. Остались лишь пара декораторов, убирающих остатки мусора, Илья и Саша. Яцкевич стоял около входа в гримерку и вяло набирал сообщение Каролине о том, что приедет поздно. Саня подошел тихо. Осторожно прикрыл дверь и встал рядом с Ильей, чтобы положить подбородок на чужое плечо и совершенно бесстыдно прочитать переписки. Яцкевич никак не отреагировал, просто принял как данность. Он догадывался, о чем будет разговор, и оттягивал этот сладостный момент очередного препарирования его души Сашенькой.       Илья убрал телефон в карман джинсов и повернулся к Ермолаеву. Его лицо было настолько близко, что, наверное, будь освещение чуть ярче, Илья бы смог разглядеть поры на Сашиной коже. Сердце замерло, а потом глухо и медленно начало колотиться, словно пыталось вспомнить, что такое биться в нормальном ритме. Илья непроизвольно облизнул губы и потянулся к темным, лезущим в хитрые голубые, напоминающие студеный лесной ручеек глаза прядям, чтобы нежно и аккуратно заправить их Саше за уши.       Тот был похож на большого черного кота: фыркал и терся о ласкающую руку. Илья с трепетом позволил себе задержать дрожащие пальцы на теплой Сашиной коже чуть дольше положенного. Это был бы идеальный момент для того, чтобы Ермолаев обхватил чужую талию ладонями и прижался ближе, но тот лишь стоял непоколебимой статуей. Яцкевич гулко сглотнул и сделал шаг в сторону, чтобы разрушить закрепляющуюся сладкую иллюзию в голове.       Саша хмыкнул, окинул Илью нечитаемым взглядом и пошел к выходу из павильона первым: — Подкинешь меня? — У меня есть выбор? — тяжело вздохнул Илья, поправляя на плече рюкзак, и поплелся следом. — Не-а.       Саню, на удивление, победа Леши вдохновила, открыв ему какое-то второе дыхание, от которого дальше страдать Илья с Кирой будут по очереди. Самому Яцкевичу уже давно хотелось лечь, вытянуть ноги и тупо уставиться в потолок, чтобы перестать думать. Заснуть, конечно, было бы хорошим вариантом, но Илье казалось, что его мозг переполнен событиями, мыслями и эмоциями, поэтому Яцкевич не очень-то рассчитывал на сон.       Ермолаев оживленно рассказывал какую-то историю, произошедшую с ним на днях в магазине, как будто жить тихо и спокойно, не вляпываясь во все подряд, было нереально сложно. Илья рассеяно кивал Саше и улыбался уголками губ. Закинул сумку на заднее сидение, дождался, пока Ермолаев пристегнется, и только тогда вырулил с парковки. Яцкевич нервно облизнул губы, когда его попутчик наконец ненадолго замолк. Это были жалкие пять минут, благородно выделенные Сашей, чтобы Илья смог собраться: — То, что ты сказал и сделал в полуфинале. Ты действительно так просто уйдешь на второй план?       Саша всегда начинал такие разговоры строго и с некоторой долей претензии, как родитель, недовольный выходкой своего чада, но уже принявший ситуацию. А еще Саша чувствовал Илью — да и, наверное, остальных, Яцкевич же не особенный — на каком-то другом уровне. Ермолаев почти никогда ни за что не осуждал и был готов принять человека любым. Илью от этого мазало, превращая в сгусток неоформленной трясущейся массы, потому что ну невозможно такое. Требовалось быть успешным, красивым, смешным и далее по списку, а Яцкевич проебывался по большинству аспектов. И Саня, говоривший, что никому эти параметры не сдались, дарил Илье острое чувство растерянности, уволакивающую на дно безысходность, паразитирующий ужас, робкую благодарность и иррациональную нежность. Ермолаев медленно, но верно привязывал к себе друга, влюблял его в себя еще сильнее. — Так проще, — тихо пробормотал Илья.       Он закусил губу, взяв время на передышку, пока сверялся с навигатором. На том шоссе, по которому обычно ездил Фрама, шли ремонтные работы, и нужно было искать объездные пути. С Сашенькой все разговоры тогда были честные, открытые и легкие, несмотря на степень болезненности поднимаемых тем. Саша знал, когда ему врут, а Илья впервые нашел человека, перед которым хотелось выпотрошить каждый кусок своей безобразной души. Это не было похоже на разговоры с семьей, которые отец сшивал грубыми нитями; после которых мать накидывала цветастое полотенце на дыры неоконченных диалогов, будто проблем не существовало. Не было похоже на разговоры с остальными друзьями, где Илья, хоть и открывался в ответ, но держал парочку самых темных секретов при себе. Не было похоже на разговоры с Каролиной — нежные, но полные фальши и недомолвок. — И с точки зрения создания контента в том числе. Так легче управлять всеми процессами и все контролировать. Не так тревожно, что ли. Мое вмешательство может потребоваться, да и я же все расписываю и знаю, — Илья не смотрел на Сашу, но чувствовал, как внимательный взгляд голубых глаз прожигал кожу в районе щеки насквозь. — Меня только, м-м-м, удручает роль… продюсера?.. Я не знаю, как это точнее описать. Как я и сказал, фокус моего канала смещается с меня на остальных, но будто бы туда все и шло, нет? Разве я не этого хотел? Это же успех. Просто моя роль стала чуть более закадровой.       Саша молчал долго, и Илья знал, почему. Ермолаеву слишком сложно далась дорога к тому, чтобы оказаться на первом плане, поэтому Сашу и стало так заносить. Ему было сложно перестать перетягивать одеяло на себя, ведь тревога о том, что без частого мельтешения в кадре Саню снова отодвинут назад и посадят за камеры, оставалась в его легких тонкой, заставляющей натужно кашлять пленкой. — Это твой канал, твое детище, и ты так просто забьешь на себя? Сделаешь его, грубо говоря, платформой для пиара других? — Сашин голос шелестел в салоне машины опавшими листьями, и Илья даже не сразу понял, что эти слова ему не мерещатся: — Большинство из вас уже более любимы аудиторией, чем я. Я устал стараться и пытаться выделиться на вашем фоне, — Яцкевич протестующе замычал, когда Саша открыл рот, и поспешил добавить. — Я просто как перчатка Таноса, а вы — камни бесконечности. Я объединяю вас, не более. За это меня и любят. — Ты действительно в это веришь, — протянул задумчиво Саня скорее для себя, чем для Ильи. Прочистил горло, подался вперед, чтобы вторгнуться в чужое личное пространство, вызывая дискомфорт, надавить, убедить Илью в правдивости своих слов. — Если бы аудитория тебя не любила, хуй бы она смотрела твои видео. И неважно, какой состав ты позовешь. Каждый из нас — бренд. И ты тоже. Ты работал над своим чуть ли не дольше нас всех. И заметь, у всяких Дилблинов и Парадеевичей, делающих такой же контент под копирку, аудитория растет медленнее. Потому что тебе верят, Илюш. Тебя знают не как контент-мейкера, а как личность. И в тебя невозможно не влюбиться.       Илья покраснел и почувствовал себя глупой девчонкой, специально жалующейся понравившемуся мальчику, чтобы нарваться на комплименты. Слышать их Яцкевичу было приятно, и то, что Саша думал о нем именно так, заставляло впиться зубами во внутреннюю сторону щеки, чтобы не разулыбаться, как придурок: — Вот к ним и буду ходить, — неловко отозвался Илья. Ему хотелось опустить взгляд в собственные колени и затеребить край кофты, но вместо этого приходилось следить за дорогой и держать руль. — Развивать себя, как бренд. — Я бы сказал, что ты очень добрый и альтруистичный, раз отдаешь лавры славы своим друзьям с таким же, как у тебя, контентом, — Саша фыркнул, показывая наигранность. — Но здесь же что-то другое. Я это чувствую.       Илье показалось, что Саня сейчас приблизится к его шее, обнюхает ее, как истинный хищник, проведет холодным носом по пульсирующей венке и вцепится зубами, чтобы выпить всю кровь и вырвать кусок алого теплого мяса. Яцкевич повернул налево и постарался быть тихим, чтобы не раздражать опасного зверя, в которого внезапно обратился его собеседник. Тот же, казалось, чувствовал чужой страх, потому и усмехался: — Ты делаешь выбор в пользу массовости канала, чтобы оставаться успешным и богатым, тем самым доказывая родителям, что смог? Или тебе нужно хоть какое-то внимание, поэтому ты согласен даже на такой формат зрительской симпатии?       Саша лениво, со скрупулезностью убийцы, выбирающего предметы для пыток, перечислял варианты. Илья, не расслышавший из-за грохота крови в ушах половину из них, старался казаться неприступным и незаинтересованным — но это же Саша. Он нашел лазейку и ранил больно-больно. Яцкевичу не удалось сдержать предательскую реакцию своего тела, и он мелко вздрогнул.                    «Ты просто боишься себя настоящего?» — эти слова врезались в память гарпуном для ловли рыбы, мясницкими крюками, удерживающими кожу от срастания, ядом, отравившим всю сущность Илюшиного бытия на много лет вперед.       Илья гулко сглотнул, и Саша словно почувствовал свежую кровь. Будь Ермолаев чуточку более садистичным, его голос бы зазвенел от восторга, но в нем слышались лишь взволнованно-заинтересованные нотки: — Боишься, что кто-то узнает про тебя все? Или что ты разрушишь свой невинный образ в чужой голове? А может, самого себя узнать боишься? — Саша был опасно близок к правде, как гончая, готовая вот-вот вцепиться в убегающего преступника белоснежными клыками, чтобы повалить его на землю и задержать до растерзания правосудием.       У Ильи закружилась голова. К горлу подступил противный ком тошноты, пальцы сильнее сжали эко-кожу руля, а мозг засигнализировал ярко-красным: «Беги!». Только вот бежать было некуда. Да и от себя, что иронично, не убежишь. Яцкевич постарался совладать с мерзотным страхом и выдать как можно более спокойно: — Да, боюсь. Я… Я не хочу копаться в себе. И ты — единственный человек, кому я это позволяю, поэтому, Саш, я прошу тебя, не говори мне, как правильно, — голос противно сорвался, и Илье пришлось сбавить скорость, — хотя ехать осталось двенадцать минут — чтобы сморгнуть непрошеные слезы и вернуть контроль над своим жалким телом.       Саша, на удивление, замолчал. Илья бросил на него короткий взгляд, когда они остановились на тридцать восемь секунд на светофоре. Ермолаев сосредоточенно смотрел на свои руки, поджав губы и нахмурив брови, и Яцкевич невольно завис. Ему очень хотелось нажать кнопку «стоп» и насладиться этим моментом, сделать фотографию, чтобы рассматривать ее каждую ночь. У них оставалось четыре секунды красного и несколько мгновений желтого сигнала светофора, когда Саша все же оторвался от рассматривания пальцев и взглянул на Илью. Поймав этот взгляд, Яцкевич заметил в его сером предгрозовом небе неизведанную эмоцию. Разгадать ее он не успел, ведь потоку машин не было дела до маленького разговора, трогающего слишком много душевных струн. Лишь многим позже Яцкевич поймет, что видел в глазах напротив обычные эгоизм и собственничество. Темную радость от недоступной другим информации о гранях чужой личности. — Это очень много значит для меня, Илюш, — Сашин голос смягчился, окутал Илью теплым пуховым одеялом, разбавил напряженную холодную тишину нежно-розовыми оттенками любви и благодарности. — И я надеюсь, что ты понимаешь, как важно разобраться в себе. Я всегда рядом, чтобы помочь.       Он сжал колено Ильи, но тот отчего-то не почувствовал радости, смущения или волнения, как должен был после подобного жеста от человека, который интересен. Лишь всепоглощающую усталость, от которой зсгудела голова и захотелось забыться навечно. Яцкевич заторможенно кивнул, произнес тихое: «Спасибо, Саш, я знаю», — и оставшееся время дороги они провели в тишине, изредка накрывающей Илью волнами душащих мыслей.       Саша был задумчив и явно где-то не здесь. Даже не заметил, как Илья мягко притормозил у его подъезда. Яцкевич же не торопился окликнуть, вернуть пассажира в реальность, лишь всматривался в строгие, но плавные черты лица напротив. Когда Илья только познакомился с Сашкой, тот был смазливым юнцом, но время постепенно огрубило его внешность, вытачивая из Ермолаева настоящего мужчину. Тот, наконец, осоловело моргнул, медленно заправил волосы за уши и заторможенно повернулся к Яцкевичу. Словно человек, очнувшийся от долгого и тяжелого сна. Затем они оба молча изучали друг друга и наслаждались последними горько-сладкими минутами наедине. — Спасибо, что подвез, — наконец отозвался Саша и отстегнул ремень безопасности. — Тебе спасибо, что не стал давить, — тихо ответил Илья и на секунду в странном смущении отвел взгляд с лица напротив на чужие плечи. — Я очень хочу, но есть ли смысл? Ты же упрямый, как и я. Просто твоя упертость направлена на то, чтобы оставаться в зоне комфорта и избегать проблем.       Илья в ответ на чужую откровенность лишь пожал плечами. Сдался и опустил взгляд еще ниже, на обивку кресла около Сашиных бедер. Знал, что Ермолаев продолжил изучать его лицо, чувствовал, как горят под прицелом голубых глаз губы, потому что от этого потеплели даже щеки и кончики ушей. — Пока, — тихо бросил Саня и вылез из салона. Покинул Илью, тихо хлопнув дверью.       Саша с Ильей сходились во мнении о правдивости выражения «спасение утопающих — дело рук самих утопающих», поэтому Яцкевич и остался один раскачиваться на волнах неуверенности и страха. Илья знал, что нужно сделать всего лишь один рывок, один глубокий вдох живительного воздуха и двинуться в сторону берега, потому что там будет ждать Саша. Саша, готовый подхватить и подержать Илью в его борьбе и начинаниях. Просто Илья должен был сам сделать первый шаг, а это всегда — самое сложное.       Яцкевич устало потер виски, быстро написал Каролине, что едет домой, и вырулил с парковочного места. Думать о том, что отрицать собственную влюбленность стало ужасно глупо, совершенно не хотелось.

***

      Стрим у Леши. Кореш раздраженно тычет телефоном в Парадеева и недовольно поясняет, почему порядок сортировки по продуктам должен быть другой. Саныч лишь закатывает глаза, лениво отбивает очередную доебку и перекладывает продукты так, как попросил Леша. С каждым годом энергетика старой женатой парочки от этих двоих лишь усиливается, несмотря на наличие жен и детей. — Илюх, возьми вот эти два и отнеси Гориллычу в машину, — требовательно указывает Леша в сторону двух старательно собранных Парадеевым пакетов.       Илья вздыхает, кладет телефон в карман бридж и берет то, что велено. Он безумно вымотан, поэтому рад выйти на свежий воздух, подальше от суетливых друзей. Косте и Владу отчитался, что с Ермолаевым поговорил. О чем? А это уже секрет. Костя — Илья случайно заметил их разговор — потом докопался до Саши, уточняя информацию. Тот, судя по всему, ответил что-то, что Поца и Влада удовлетворило. Хотя и не настолько, чтобы перестать кидать сторону Ильи и Сани недовольные взгляды.       С Сашей Яцкевич так больше и не говорит. Они все время находятся в разных концах дома, комнаты и кадра. Во время общего плавания в бассейне один из них — где угодно, но не там. Как будто даже видеть друг друга в одних плавках запрещено. Да и Яцкевич не уверен, что смог бы подобное пережить без терзающих душу воспоминаний и стояка на бывшего любовника.       Илья проходит мимо Данилы, который услужливо придерживает дверь, и выходит на улицу. День в самом разгаре. Кажется, около часа. Дом нужно сдать в два. Яцкевич морщится от бьющего в глаза солнца, толкает плечом калитку и замирает. Ермолаев стоит, оперевшись бедром о багажник, во влажной от пота майке, в шортах и сланцах. Расслабленный и до чертиков красивый.       Саша замечает Илью не сразу. Зачесывает назад отросшие волосы, тяжело вздыхает и отрывает взгляд от телефона, видимо, не понимая, почему подошедший человек резко остановился. А Яцкевич отчего-то чувствует себя Атлантом, на чьи плечи давит небосвод, от тяжести которого очень-очень устал. Приходится наступить на горло чувствам, напомнить, что не время себя жалеть, сцепить зубы и закинуть пакеты в багажник. Саша же молчит. Лишь опускает руку с заблокированным телефоном. И уходить Илье уже совершенно не хочется.       Это мгновение кажется не привычно-хрупким, как первый тонкий ноябрьский лед на лужах, а тягучим, как патока. Она забивает легкие и ноздри, мешая дышать, прилепляет язык к небу и склеивает губы, не давая закричать, пригвождает ноги к земле, не позволяя выбраться и уйти.       Илья и Саша все это долгое мгновение молча смотрят друг на друга, и Яцкевич оценивает изменения. У Ермолаева появился мелкий шрам на левой щеке под глазом, синяки от бессонных ночей напоминают маленькие галактики, а губы — искусанные и бледные. Глаза уставшие и бóльше серые, как пасмурное небо, а не небесно-голубые, как живительный родник. Саша — все то же спокойное каменное изваяние, спрятавшись за которым, можно переждать любую непогоду. Просто потускнел с годами и порос мхом, но тут, скорее, сыграли роли усталость от происходящего в последнее время и тяжелый груз жизненного опыта.       Илья слышал, что у Ермолаевых будет судебное заседание по поводу развода на следующей неделе. И Яцкевич не представляет, насколько Саше тяжело. Умение улыбаться и шутить на стримах, пока личная жизнь в очередной раз с треском разваливается, лишь подчеркивает Сашин профессионализм.       Илья уже хочет развернуться и уйти, чтобы не делать ситуацию более неловкой, но Ермолаев останавливает: — Если действительно решился им рассказать, то пожалуйста. Только без меня.       В чужом тоне — ни злости, ни агрессии, ни обиды. Вместо них Илья ощущает неуверенно протянутую оливковую ветвь примирения. Он удивленно вскидывает брови и не может сдержать нервную улыбку: — Серьезно? А… А ты? — Я им не врал, в отличие от вас. Просто не говорил, что в какой-то момент выбирал между тобой и Кирой.       Саша пожимает плечами, и после этого вновь повисает молчание, разбавляемое лишь беззаботными птичьими трелями, шумом соседской газонокосилки и далекими детскими криками. Ермолаев наклоняется, срывает колосок и зажимает его между губ. Илья невольно засматривается на них и жалеет, что не может поцеловать. Он, оказывается, слишком сильно соскучился.       Яцкевич вздыхает, тупит взор и проводит языком по собственным пересохшим губам. Хочется объясниться, чтобы быть, наконец, понятым. Потому что говорить с Сашей по душам до сих пор так же легко и просто, как, например, дышать. Илья надеется лишь, что сейчас не покажет себя со слишком жалкой стороны, и что Саше этот разговор будет не в тягость: — Я не уверен, что, ну, готов. Просто… Я понимаю, что нам с Каролиной осталось от силы пара месяцев, а потом она уйдет к Ане. Она думает, что я не замечаю, что ее вещей дома все меньше, или что мне не попадаются нарезки со стрима Акулич о переезде в Америку.       Илья поджимает губы и встает рядом с Сашей, прислонившись ягодицами к нагретому краю багажника. Ермолаев так близко, что, слегка двинь рукой, — и пальцы соприкоснутся. Яцкевич чувствует, как в животе делают кульбиты внутренние органы, вытряхивая из многолетних коконов бабочек, которые в скором времени либо подохнут самой мучительной смертью, либо прогрызут Илье душу и сердце. — И потом обязательно будут вопросы. Поэтому я просто действую на опережение? — неуверенно тянет Яцкевич и глядит на Сашу исподлобья, ожидая одобрительной реакции.       Саша понимающе кивает, но смотрит не на Илью, а себе под ноги, и это так необычно. Ермолаев же любитель впиться в другого человека взглядом, мол, глаза — зеркало души. Илья из-за этого чувствует себя прокаженным. — Это смело, — наконец выдает Саша так, словно ему просто нужно заполнить тишину. Искусственно и фальшиво, заставляя Илью задыхаться от ощущения острого клинка разочарования где-то под ребрами. — Ты так не считаешь. — Ты снова действуешь потому, что этого требуют обстоятельства, а не потому, что это выбор в пользу себя и своих желаний, — Саша вытаскивает травинку изо рта и принимается рвать ее на части. — Ну, канал разве… не мой выбор?..       Илья очень надеется, что Саша вспомнит тот давний разговор после съемок первой части «Куба», и не придется умирать от стыда и неловкости, если понадобится рассказывать детали той поездки. Потому что то, что Яцкевич хранит в памяти очень много моментов из своих прошлых отношений, похоже на больное сумасшествие, помешательство и неумение отпускать прошлое.       Через пару лет после расставания с Сашей и распада сквада Илья начал потихоньку сворачивать свою блогерскую деятельность. У него были аудитория, хорошие охваты, рекламодатели и приносящий неплохую прибыль бренд косметики. Захотелось уйти в себя, потому что все вокруг тогда твердили: «Как раньше уже не будет». И в этом была львиная доля правды. Без Саши лайфхаки, «Гостфакерс» и другие форматы уже были бы не те. Да и слова, сказанные много лет назад, записались на подкорку, впились в сознание пиявками и отказались исчезать и растворяться в кисельном мороке рутины. Илья ушел в съемку влогов, редкий развлекательный контент и присутствие в шоу друзей. Неважно, в роли участника, ведущего или креативщика. Деньги есть, работа нравится, никто не трогает.       Это — затянувшаяся передышка, но Илья не горит желанием ее прекращать. Ему на удивление спокойно и хорошо без слишком частой беготни, без мороки с локациями и декорациями, накладками в чужих расписаниях и придумыванием сценариев. Теперь этим занимаются Парадеевич с Кокошкой, которым Илья время от времени с удовольствием помогает.       Сложно назвать это "выбором в свою пользу", но все же Илья — снова главная фигура на своем канале. То есть, выбрал себя, верно? — Больше выглядит, как обстоятельство, — мягко улыбается Саша, и у Яцкевича подкашиваются ноги.       Он знал, что Саша вряд ли будет злиться на него, но злость была бы безопасной и предсказуемой реакцией. А улыбка… Илья прикрывает ладонью рот, чтобы Ермолаев не заметил, как криво изогнулись уголки губ. Это слишком хорошо. Это гребаная сказка. Это заставляет поверить, что Илья с Сашей справятся со всем и вновь будут вместе.       Это глупо. — Но я же счастлив, — шутливо настаивает Илья и, не веря в то, что делает, уточняет. — В этом плане. — Возможно. Мне-то откуда знать, — беспечно соглашается Ермолаев, и Яцкевич кивает поломанным болванчиком. Действительно: откуда?       В патоку их молчания добавляется лимонный сок неловкости. Илья тяжело вздыхает, отталкивается кончиками пальцев от капота и бросает на Сашу последний взгляд. Саша, как и всегда, спокоен. Словно древнее существо, прожившее не одну жизнь и давно познавшее тайны бытия.       Ермолаев поджимает губы так, как делает всегда, когда хочет что-то сказать, добавить, но считает это лишним или не уверен в своих словах. Илья сглатывает липкий ком непонимания и чувствует себя глупым шестилетним ребенком, спрашивающим после избиения отцом-тираном, любит ли тот его. Яцкевич заламывает пальцы и неловко мнется на месте. Ему хочется выпалить свой последний вопрос и позорно сбежать, но тогда мука от незнания ответа будет терзать сильнее, чем стыд и боль отказа: — Мы… Мы можем снова быть хотя бы… приятелями?       В Сашиных глазах серебристыми снежинками мелькает удивление, а из пальцев выпадают разорванные травинки. Илья поджимает губы и резко отворачивается, старается скрыть порозовевшее лицо за волосами. В голове мелькает давняя, потерявшаяся в годах мысль, что если они все же расстанутся с Каролиной, то он отрастит длину по плечи. Глупая, припорошенная временем юношеская мечта, которая в тридцать шесть будет дурацкой шалостью и намеком на запоздалый кризис среднего возраста. — Да, — наконец слышится отчего-то глухой Сашин голос. — Почему нет-то?       Илье очень-очень хочется посмотреть на Сашу, но сделать это оказывается слишком трудно. Грудную клетку спирает, перед глазами мутно и их странно жжет, а пальцы дрожат. Ненормальная реакция. Это же ничего такого. Просто он пытается стать приятелем бывшего, которого до сих пор любит, и который по совместительству его давний коллега. Ерунда ведь. Чего так переживать? — Спасибо, — кивает тихо Илья и все же позволяет себе сбежать.       Старается идти не слишком быстро, чтобы это не выглядело подозрительно, но калитка предательски хлопает чересчур громко. Яцкевич замирает, дает себе время, чтобы немного отдышаться, прежде чем вернуться к ребятам и притвориться, будто ничего значительного не произошло.       Только вот глупая улыбка лезет на губы кривым полумесяцем, дыхание становится подозрительно частым и шумным, а мозг бьется в панике, гоняя мысли о том, что это все зря, и потом обязательно будет очень больно. Больнее, чем было тем августом. Но Илье все равно. Саша согласился. Они снова смогут стать друзьями. И Яцкевичу хочется наивно верить, что их новая связь станет лечебной мазью, наложенной на края разорванной души, а не обваривающим гниющую плоть кипятком.