Сердце
1 июля 2025 г., 23:32
Примечания:
Би-2 — Сердце
Ошибки в диалогах допущены специально! Приятного прочтения!♡
«Мы часто выбираем партнеров, похожих на родителей» — фраза, мелькающая с завидной регулярностью в разговорах друзей и знакомых, в речи интернет-психологов, в текстах книг и диалогах фильмов. Отец Ильи ушел из семьи и стал отдаленно-равнодушной фигурой, внушающей страх, и тем человеком, чье одобрение невозможно получить. По закону жанра Яцкевич должен искать черты родителя во всех, кто нравится, но единственное, к чему пришел Илья: он был бы не против начать отношения с тем, кто постарше.
Другое дело мать. Яцкевич не сразу понял это, лишь с годами, когда действительно начал копаться в себе. Каролина очень похожа на его маму: сдержанная, но нежная. Вроде держит Илью на расстоянии, — а вроде ближе нее у Ильи никого и нет. Лина привязала к себе пеньковыми канатами, больно впивающимися в кожу, сковала по рукам и ногам, лишила самостоятельности. Сделала то, чего Илья так жаждал. Взяла всю ответственность на себя, стала решать за него. Прямо как мама все его детство. Нужно учиться на пять, записаться на эту секцию и еще на ту, поступать только в выбранный родителями вуз и соглашаться с бесконечным количеством других незначительных решений.
У Ильи вроде бы и есть воля, но быть ведомым ему нравится больше. Не так страшно и нервно, да и можно сосредоточиться на карьере и удовольствиях, скинув ответственность за свою жизнь на другого.
Именно поэтому Яцкевичу хочется впиться пальцами в край серой зипки Каролины, зайтись в истерике и умолять жену не уходить. Потому что страшно до потери рассудка. Будто Илья снова остается без присмотра и защиты в чужой незнакомой среде, как после переезда в Америку. Сознание мутит от острой тревоги, живот скручивает от страха, ноги дрожат, а состояние тела напоминает агонию при температуре тридцать девять и выше.
Как же ему нужен Саша. Нужен, чтобы вытащить из разума все темные мысли и сомнения, которым Яцкевич не дает даже оформиться, загоняя все глубже в недра сознания. Признавать истину всегда неприятно, особенно когда она такая жалкая. И Илья тонет в том, что, с одной стороны, хочет признаться себе во всех потаенных страхах и желаниях, но с другой — понимает, что тогда все станет очевидно и для окружающих и лгать им уже не получится.
Каролина смотрит хмуро и недовольно. В ее глазах легкая грусть мешается с жалостью и решительностью, и Илья задыхается. Лина похожа на колышущееся видение, которое можно спугнуть неправильным словом или резким движением. Ее пальцы сжимают ручку чемодана до побелевших костяшек, выдавая нервозность.
Илья думает о том, что, возможно, сейчас должен сам сделать последний шаг. Отпустить человека, которого держал рядом слишком долго. Слова застревают в горле, царапая изнутри, и Яцкевич может лишь быстро кивнуть. Он пытается разжать сухие и отчего-то кажущиеся чужими губы, чтобы пролепетать Лине хотя бы банальное, но такое необходимое: «Удачи».
Илья прячет покрасневшее от вины и стыда за собственную ничтожность лицо в дрожащих ладонях. Горбится, словно пытаясь исчезнуть, испариться, стать меньше, но взгляд Каролины все равно прожигает одежду, оставляет зудящие ожоги на коже. Яцкевич вздрагивает, услышав скрежет ножек стула по паркету.
— Илюш, послушай, — прикосновения Каролины ласковые, она осторожно берет Илью за запястье, чтобы отвести ладонь от лица. — Я просто поняла, что готова двигаться дальше. Мы были удобны друг другу, но сейчас мне стало тесно. Я твердо стою на ногах, у меня есть любимая девушка и потрясающие подруги. И…
Каролина замолкает. Не смотрит Илье в глаза, но он понимает, что Лина хочет до него донести и почему она не заканчивает фразу. Яцкевич облизывает губы, судорожно втягивает ртом воздух и хватается за чужие дрожащие руки:
— Я… Я понимаю.
Его голос — неожиданно-сиплый и без противной дрожи. Илья не уверен, что сказанное принадлежит ему, а не кому-то другому. Яцкевич рассматривает бордовый лак на аккуратных ногтях жены и пытается подобрать слова, чтобы отблагодарить Каролину за долгий и тяжелый совместный путь. Ведь если она готова прощаться, то значит, и ему пора?
Этот вывод совершенно точно не был сделан после последнего разговора с Сашей и не мучил Илью полтора месяца. Возможно ли, что происходящее сейчас — знак свыше о правильности хода мыслей, решающий толчок в бездну?
— Я справлюсь, — говорит, глотая очевидную ложь, Илья. — Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо другой. И… Я свой шанс проебал, поэтому надеюсь, что вы сможете.
Яцкевич внутренне напрягается в надежде, что Каролина поверит его последним словам. Он эгоист, которому совсем чуть-чуть хочется, чтобы у девушек ничего не получилось, чтобы Лина прочувствовала всю его боль и вернулась к нему. Тогда они вновь будут связаны друг с другом проржавевшей цепью, впивающейся в гниющее мясо и царапающей кости.
Илья наступает себе на ногу, чтобы отвлечься от завистливых мыслей, наказывает себя за них. Ведь так нельзя. Нельзя тянуть Каролину на дно вместе с собой. Саша был прав.
Вдруг и у них с Сашей со второй попытки все получится?
— Ты должен двигаться дальше, Илюш. Начать решать сам. У тебя все получится. А насчет развода спишемся.
Слова Каролины больно режут по сердцу и вызывают иррациональный приступ злости. Хочется вскочить, закричать, кинуть что-нибудь и разбить. Внутри зреет что-то острое, обжигающее, не дающее сделать вдох.
Почему у Каролины все так просто? Почему не у него? Их семьи до ужаса похожи, и сами они оба грязные, но почему она вырвалась, а он не смог?
Что если Илья просто плохо старался и бегал от себя вместо того, чтобы проделать тот путь, на который у Каролины ушли годы?
Злость сдувается, как лопнувший воздушный шарик. От нее остаются лишь дрожащие пальцы и противный осадок в груди. Илья поджимает губы, трет виски и вдруг вспоминает, что Лина все еще ждет ответа. Приходится прокашляться, неуверенно поднять голову и робко взглянуть в некогда теплые и родные карие глаза:
— Конечно. Вы с Аней куда? — Илья честно старается говорить заинтересованно, но это выходит у него из рук вон плохо.
— Пока никуда. Но скорее всего, в Америку уедем. Там должно быть безопасно.
— Я могу рассказать пацанам? — внезапно для самого себя выпаливает Яцкевич.
Линино спокойствие остается единственной причиной, по которой он до сих пор не признался во всем. Получив одобрение Саши, Илья с неделю ходил как в воду опущенный. Оно толкнуло Илью в неизвестность — словно канаты, удерживающие его, порвались, и он полетел в пропасть. Каролина оказалась тонким сучком на его пути, за который Яцкевич, сдирая ладони в кровь, по-глупому ухватился. А сейчас эта ветка вырвана с основанием, и Илья продолжает свой полет навстречу острым камням.
Илье иногда кажется, что он — олицетворение фразы «хочется, но колется».
— Да, конечно, — подумав с минуту, отзывается Каролина.
Она уходит без слов, полных сожалений, и без обещаний скорой встречи. Молча хлопает дверью под аккомпанемент стука каблучков и шороха колесиков о паркет. Оставляет позади искореженного Илью в оглушающей тишине некогда их кухни. Она молодец. Она справилась. Она покинула его так же, как Саша.
Илью захлестывают отчаяние и растерянность. В его груди рождается что-то озлобленное, ломающее ребра и разрывающее легкие, и с губ слетает вопль. Тело пульсирует, наполняется пузырями и стремится сделать хоть что-то. Мышцы тянет и выворачивает. Резкое движение — и стул, опасно покачнувшись, отодвигается, а кружка летит в стену.
Звон, заставивший голову взорваться болью, резонирует в барабанных перепонках. Илья шипит, сжимает виски и опускается на корточки. Он чувствует себя обиженным ребенком и умалишенным одновременно. Его мысли скомканные, хаотичные, противоречащие, конфликтующие друг с другом. Илье бы их выстроить в линию, отобрать ненужные, а дельные — рассортировать по группам, чтобы в голове был порядок.
Но сейчас не до этого. Сейчас бы убрать осколки, чтобы Ари не порезалась. Она ведь старенькая, чтоб по съемным квартирам мотаться, пусть Илюша за ней присмотрит. Яцкевич шмыгает носом, проводит дрожащими пальцами по влажным щекам, стирает злые слезы.
Нет, так нельзя. Это не та реакция, которая должна быть, когда твоя фиктивная жена говорит, что уходит от тебя к другой женщине. Должны быть облегчение, грусть, радость и, возможно, страх, — но никак не всепоглощающее, пропитанное ужасом одиночество. С Ильей явно что-то не так.
Ари, почувствовав неладное, тихо мяукает на пороге кухни и подходит к хозяину, огибая стол по задней стене. Илья вздрагивает. Кошка вырывает его из странного оцепенения, в котором Яцкевич просидел бог знает сколько.
— Сейчас, милая, сейчас, — бормочет он и на четвереньках подползает к осколкам.
Руки трясутся, а ткань домашних шорт пропитывается жасминовым чаем, который оставался на дне чашки. Илья молодец, даже не режется, пока собирает куски керамики, мелкие осколки и чаинки тряпкой. По-хорошему бы пропылесосить, но Яцкевичу сейчас проще выброситься в окно, чем совершить пару лишних движений. Под возмущенное мяуканье он перехватывает Ари, сует телефон в карман шорт и идет в гостиную.
Хочется, как в подростковых фильмах, укутаться в плед, включить дешевую драму и объесться мороженым. Илья делает почти то же самое: прижимает ноги к груди, обнимает кошку и открывает Телеграм.
Если больше не останавливает ничего, кроме замедленной съемки метафорического падения, — значит, время увеличить его скорость. Яцкевич сворачивает мессенджер и открывает список контактов в телефонной книге. Так проще. Нет лишних чатов, новостных пабликов и тематических каналов. Илья бездумно пролистывает имена и номера несколько раз, пытаясь понять, кто сможет сорваться к нему в три часа дня среднестатистического вторника.
Точно не Влад и не Костя. Кажется, оба сейчас не в России, а большего Илье знать и не нужно. Данила, скорее всего, работает. Парадеевич априори не может быть не занятым. К едким комментариям Славы Яцкевич сейчас точно не готов. Да и каминг-аут Бустеру может обернуться непредвиденными последствиями. Саша, ну, и так все знает, да и странно звонить ему по такому поводу.
Илья прикусывает большой палец и гипнотизирует взглядом контакт Ермолаева, записанный набором непонятных символов, чтобы, если что, случайно не набрать. С Сашей поговорить очень хочется, ведь у них вроде бы перемирие, хотя так после стримхаты и не пересеклись. Ермолаев сейчас помог бы разложить мысли по полочкам в голове, а может, и вовсе сжалился бы и разжевал все Илье, как маленькому. Надо взять на заметку и позвонить, например, через неделю. Или раньше. Илья подумает.
Яцкевич всхлипывает и успокаивающе гладит недовольную Ари между ушей. Кошка в ответ мурчит и царапает колено. Илья благосклонно разрешает ей, потому что боль помогает сосредоточиться на деле.
Олег тоже мимо. Они в последние годы отдалились, потому что тот, видимо, догадавшись, не струсил и ткнул Илью лицом в его страхи и сомнения. Яцкевич смутно помнит разговор, осторожно касающийся отношений с Сашей и того, что Илья изменился. Коффи говорил почти то же самое, что и Ермолаев. Отличие было только в том, что от Олега не было укора, злости и обиды, — лишь спокойная констатация факта и просьба остановиться. Илья не оценил этого широкого жеста, попросил не вмешиваться и стал медленно, но верно отстраняться от лучшего друга.
В груди глухо ноет и тоскливо тянет. Отчего-то сильнее и больнее, чем во время прощания с Каролиной. Илья сглатывает, жмурится до звезд перед глазами и старается не думать о том, как проебывает самых важных людей.
Остаются Леша и Андрей. С остальными Илья не настолько близок, чтобы устраивать для них некрофильское шоу со своей гнилой душой в главной роли. Кокошка вроде говорил о каких-то планах на этот вторник, а Леша наверняка с детьми. Яцкевич прикрывает глаза и разыгрывает между друзьями невидимую считалочку. Побеждает Кореш.
Илья облизывает сухие губы, прижимает сильнее к груди недовольно мяукнувшую кошку и, наконец, решается. Телефонные гудки, кажется, длятся вечность.
— Да, Илюшка, что хотел? — голос у Леши весело дрожит, а дыхание сбито.
Илье немного интересно, чем Кореш был занят, но тревога перекрывает это чувство хаотичным рыжим пятном. Илья мычит что-то неразборчиво, кусает губу, ковыряет ногтем кожу на коленке и не может сказать ни слова, потому что слезы жгут глаза, нос щиплет, а в горле застрял мерзкий и жалкий скулеж.
— Илюх? — интонация окрашивается дрожаще-голубыми нотками беспокойства.
— Приедешь? — хрипло выдыхает Илья и позорно всхлипывает.
Приходится зажать рот ладонью и крепко зажмуриться, чтобы не показаться особенно жалким. Хотя это странно. Это же Кореш как-никак. Наверное, самый эмоциональный из друзей Ильи. Тот, кто сам множество раз плакал у него на плече.
— Конечно. Что случилось? Серьезное что-то? Ты ранен? Кто-то умер? — тут же зачастил Леша, заваливая Яцкевича вопросами, как пулями из автомата.
Илье приходится набрать в легкие слишком много воздуха, чтобы ответить. Настолько много, что в груди начинает колоть:
— Мы расстались.
— Окей, эм, — на фоне что-то падает, а Лешин голос становится глуше. — Я еду. Ты только сиди и не рыпайся. В петлю не лезь. В ванну с феном тоже. Я щас приеду и разрулим все, окей?
Леша тараторит, и Илья едва поспевает за чужой резвой мыслью. Он лишь может согласно промычать в какой-то наиболее подходящий момент, чтобы Кореш, буркнув напоследок что-то вроде «ебаный в рот, Яцкич», смог бросить трубку и спокойно собраться.
Как только слышатся последние гудки завершенного звонка, Илья отбрасывает телефон в сторону и не верит, что действительно это сделал. Нет, не так. Яцкевич не верит в то, что собирается сделать. И от этого кружит голову. Он хочет повернуть назад, но уже стоит на эшафоте, и шея вот-вот встретится с острым лезвием гильотины. Обратной дороги нет.
Леша приезжает на удивление быстро. Ну или Илье, потерявшемуся в своих мыслях, так кажется. Он вздрагивает от звука дверного звонка, которым друг, судя по всему, намерен взорвать мозги. Леша настойчив, а Илье хочется удавиться, чтобы его никто больше не трогал. Яцкевич, медленно перебирая ногами, словно человек после тяжелой операции, доползает до двери и щелкает замком.
— Блять, Илюх, я уж думал, ты там помер, — звонкий голос Кореша режет по ушам. Илья морщится и отходит в сторону, пропуская Лешу в квартиру.
— Да не…
Кореш фыркает, стягивает, наступая на пятки, очередные в своей коллекции модные кроссовки, кидает барсетку на комод и с прищуром оглядывает Илью. Леха явно спешил, потому что на нем домашняя растянутая футболка с какими-то рыжими пятнами. И волосы у него грязные, с характерной примятостью от ободка. Илья не осуждает, ведь сам вряд ли выглядит лучше. Взгляд невольно опускается на шорты с едва заметными следами чая.
— На кухню не ходи. Я кружку разбил, еще не успел пропылесосить, — спохватывается Яцкевич, когда ему приходится ногой отодвинуть Ари в сторону и хлопнуть кухонной дверью.
— Вы же не из-за разбитой кружки расстались, верно? — с сомнением тянет Леша, словно действительно рассматривает такой вариант.
Илья тушуется, кусает губу и подхватывает недовольную кошку на руки. Ему нужно с чего-то начать, сказать что-то такое, что не даст плавно и стыдливо скатиться в «ну так получилось, Леш» и снова отмолчаться. Илья же решился, и теперь все зависит только от него, ведь он получил одобрение от Саши и Лины. Нужно просто смелее пролететь последние метры до острых скал. Яцкевич набирает в легкие побольше воздуха, пока тело словно каменеет. Они так комично стоят в коридоре: напуганный Илья с извивающейся Ари на руках и хмурый Леша с неизменным термосом кофе, — что в груди у Ильи начинают зарождаться мелкие пузыри истеричного смеха.
— Я гей, — тихо выдыхает Яцкевич, впиваясь взглядом в поцарапанный на съемке каких-то лайфхаков паркет. Чувствует, как горят уши и щеки от стыда, а биение сердца, кажется, замирает на паузе в ожидании чужой реакции. Об ориентации Ильи знают только Саша, Каролина и наверняка Акулич, которые ничем не лучше него. Так что поводы для волнения есть.
— Ага, а я пидорас, — вспоминает Леша какую-то старую шутку, так неуместно звучащую в ватной тишине. Илья молчит, а голос Кореша наполняется осознанием. — Погоди… Серьезно? Вы что, впервые за двадцать лет решили поебаться, и ты понял, что у тебя не встает на сиськи?
Илья, наверное, выбрал не того друга, потому что желание приложить об Лешу что-то тяжелое растет в геометрической прогрессии. Яцкевич бросает недовольный взгляд на нервно улыбающегося Кореша и не может удержаться от ответного выпада:
— Ага, а Каролина впервые увидела член и сбежала от меня к Акулич, — раздраженно отзывается Илья и толкает Лешу плечом, когда проходит мимо. Все это напоминает детский сад, и Илья уже не уверен, что с Корешем сложится конструктивный диалог.
— Чего?! — взвизгивает за спиной Деревяшкин и тут же бросается следом в комнату.
Илья опускает Ари на пол, позволяя ей свернуться клубочком около теплого компьютерного системника, а сам садится в кресло рядом. Леша, зачем-то внимательно оглядевший помещение, забирается с ногами на диван напротив. Кореш ведет себя относительно спокойно и даже молчит, давая Илье время и пространство, чтобы тот мог сосредоточиться. Яцкевич же гипнотизирует взглядом то, как часто дергается чужая нога, мысленно отсчитывая секунды до того, как Лешино терпение лопнет и Кореш зафонтанирует вопросами. В голове пусто и туманно. Илья не может собрать себя в одну кучу, чтобы ничего не забыть и составить максимально цельный рассказ.
— Ну блять, — швыряет в Яцкевича какой-то грязной футболкой, валяющейся на спинке дивана уже вторую неделю, Леша.
Илья выдыхает, впивается ногтями в запястье так, словно оно — единственный якорь разрушающейся реальности. Готовится к исповеди, реакцию на которую сложно предугадать. Происходящее ощущается странной возможностью собрать качающуюся Дженгу жизни во что-то более цельное и устойчивое.
— Я думаю, я знал это всегда. Это, ну, как мама заставляет в детстве овсянку есть. Ты вроде ее не любишь, но твое мнение никому не всралось, и ты сидишь ею давишься. Тут, с девушками, такой же принцип. И до определенного возраста интерес к своему полу можно прикрыть, ну, там, экспериментом, исследованием чего-то нового. Я тоже так думал. И, м, — Илья мучительно краснеет и сжимает ладони в замок, чтобы не спрятать в них лицо. — Я тоже экспериментировал. В школе и в Америке.
Леша издает на последнем слове смешок, который старается скрыть кашлем. Начинает ерзать, и Илья мысленно обещает себе прибить Кореша, если тот начнет расспрашивать об «экспериментах» или как-либо шутить.
— Прости, продолжай, — выдавливает Леша, и Яцкевичу приходится напомнить себе, что у друга такая реакция на все. Саша, как и сам Деревяшкин, называет это защитным смехом, но Илье иррационально хочется в ответ на него показать язык, обидеться и замолчать, потому что стыдно до ужаса.
— Так вот. Я не думаю, что был влюблен хоть в одного из них. Или, может, я подавлял чувства… Я, если честно, плохо уже помню. Да и Каролина… Она…
Илья прикусывает язык, не решаясь вываливать на Лешу абсолютно все. Ведь тот — не Саша. Первый шок пройдет, и Кореш будет не помогать составлять причинно-следственные связи, а стебаться над Ильей, пока не найдет новую жертву. Возможно, Яцкевич расскажет другу все детали позже. Не сейчас уж точно. Да и Сашу, наверное, стоит упомянуть вскользь. Не потому, что связь с ним — секрет не только Ильи, а потому, что она продолжает кровоточить, пока стыд за гомосексуальность противно ноет, напоминая о себе.
— Мы оба быстро поняли, что что-то не так. Просто не признавались друг другу в этом, потому что, эм, общество и воспитание? Я не знаю, Саша говорил, что мы выбрали социально-безопасный вариант…
— Подожди, блять! Какой, нахуй, Саша? Только не говори, что это — Парадеич, крыса, который все знал и мне нихуя не сказал, — возмущенно прерывает Илью Леша, и Яцкевич смущенно пищит, мотает головой и все же прячет лицо в ладонях:
— Нет…
— Ермолаев? — догадывается Кореш, хотя недоумение в его голосе растет с каждым произносимым звуком.
— Да, — все же выдавливает Яцкевич. С трудом отрывается от потных и дрожащих ладоней, чтобы взглянуть на друга. Илье физически необходимо видеть чужую реакцию на следующее откровение. — Я изменял Каролине с ним.
Выражение лица у Леши с серьезно-взволнованного сначала меняется на недоверчивое и ожидающее, что Илья вскочит с криком: «Это розыгрыш!», потом на ошарашенное — и снова на недоверчивое. Деревяшкин медленно качает головой, пока его губы растягиваются в неуверенной улыбке:
— Ты врешь, — твердо произносит он.
Кореш тяжело и шумно выдыхает, упирается локтями в колени и зарывается пальцами в волосы. Илья молчит, застыв покорной статуей в ожидании приговора. От недоверия Леши почему-то особенно больно. Хотя Яцкевич понимает, что Корешу просто-напросто нужно разложить по полочкам в голове скудную информацию и переварить, что его друзья трахались в тайне ото всех, изменяя своим девушкам. Окей, да, Илья бы, наверное, тоже был в ахуе, выкини такое Куертов или тот же Кореш.
— Блять, если это — причина, по которой вы не общаетесь, я придушу вас обоих, — грозится Леша, и Илья немного удивлен. Он ставил на другую реакцию.
— М-м-м-м, отчасти, — Яцкевич сглатывает ком в горле и чувствует предательское жжение в глазах. Голос противно дрожит от боли и старой обиды, когда Илья снова открывает рот. — Я, по Сашиному мнению, заигрался с подлизыванием обществу, хотя сам Сашенька так и не смог выбрать между мной и Кирой. Хотя нет, почему? Выбрал — и проебался.
Илья шумно выдыхает, складывает руки на груди и отводит взгляд. Леша молчит, лишь стучит пяткой по полу и действует тем самым Илье на нервы. Яцкевич морщится от растущего в груди раздражения. Он напуган, взвинчен и растерян, и злость — явно не подходящая для этой ситуации реакция. Приходится впиться ногтями в кожу до ярко-розовых лунок, кусать губы и недовольно смотреть на Лешу, чтобы тот хоть как-то отреагировал. Кореш хмурится и изучает взглядом термос, который крутит в руках:
— Пиздец, Илюх, я в ахуе, — растерянно тянет друг и все же поднимает на Илью глаза. — Как много людей в курсе?
— Я, ты, Саша, Кира, Каролина и Аня.
— Пиздец, — подвывает, словно раненый зверь, Леша и хватается за волосы. — А Аня-то каким боком?
— Член твой не оценила, — ехидно отзывается Илья, за что тут же получает темно-синей диванной подушкой. Решив не дурачиться, бросает ее на пол и все же поясняет. — Да с ебаного «попробовать». В марте прошлого года вроде.
Леша неверяще качает головой, бормочет что-то себе под нос и вдруг становится серьезнее. У Яцкевича бегут мурашки по спине и кровь стынет в жилах. Заменяя легкую и отчего-то сладкую нервозность, переплетенную с радостью от открытия души нараспашку, на плечи Ильи внезапно тяжелым грузом падает напоминание, что он, вообще-то, десять лет врал большинству своих близких. Его точно ждет расплата за это.
— Ладно, с Каролиной разобрались. А Кира? У них же с Санычем ребенок.
— Саша сам ей все рассказал, — Илье приходится сделать три вдоха и два выдоха, чтобы продолжить спокойно говорить, а не начать истерить, как маленький мальчик. — Я не знаю, что он ей там наговорил, но трахался с нами обоими. Поэтому она и залетела. Ребенок ему был нужен, видите ли. Матки-то у меня нет.
Яцкевич обрывает себя на полуслове, фантомно ощущая черную слизь лжи, булькающую в горле, собирающуюся на языке, пачкающую зубы и стекающую по подбородку. Илья все прекрасно знает и помнит. Саша с ним это обсуждал. И все было не совсем так, как Яцкевич сказал Леше. И только потому, что Кореш общается с Сашей и может все разузнать, приходится вытолкнуть из сжавшегося от страха и нервного напряжения горла парочку слизняков извинения:
— Ладно, прости. Я просто все еще обижаюсь. Это глупо, — бормочет стыдливо Илья, взъерошивая волосы.
— Я в ахуе. Скажи еще, что на Каролине женился, потому что Саня тебя кинул! — Леша вскакивает на ноги и начинает наматывать круги по комнате. Илья лишь многозначительно молчит, потому что, вообще-то, да. — Пиздец ты мудак.
— Почему я? — непонимающе хмурится Яцкевич, проглатывая грызущую обиду.
— Да потому что! И ты, и Саня! Блять, я даже не знаю, кто из вас долбоеб больше! Серьезно?! Изменять своим девушкам… сколько?
— Полтора года?..
— Полтора года! Потом жениться на них… Блять, какая Каролина умная, что не залетела от тебя! Разосраться на этой почве, сука, на десять лет, так еще и никому, нахуй, не рассказать!
— Мы помирились, — тихонько вставляет свои пять копеек Илья, не решаясь взглянуть на взбешенного Кореша.
— Ахуенно, блять! Когда? — Леша подлетает к Яцкевичу мгновенно и нависает разъяренной, готовой разорвать на куски тенью.
— На стримхате?.. — все так же неуверенно отзывается Илья, потому что под напором чужой злости сомневается даже в правильности собственного имени.
Илья не успевает опомниться, как Леша с любовью и заботой, накопленными за годы дружбы, отвешивает ему крепкий подзатыльник. Яцкевич шипит, хватаясь за ушибленное место, и смотрит на Кореша с обидой. Не этого он ожидал, вызванивая друга, чтобы поплакаться! Илья растерянно хлопает глазами, не в силах предугадать дальнейшее развитие событий, а взгляд Леши смягчается:
— Хоть я уже и не думаю, что расставание с Каролиной сильно сказалось на тебе, но я могу остаться, — спокойнее отзывается Леша и даже в знак извинения проводит по волосам Ильи ладонью.
Яцкевич лишь неуверенно пожимает плечами. В том смысле, который Кореш вкладывал в свои слова, — не сказалось. Сердце Ильи априори не может еще больше разбиться. Оно и так представляет из себя разорванный кусок плоти, наспех сшитый грубыми нитками и обмотанный окровавленными бинтами, чтобы не расползался. Илья лишь чувствует себя потерянным и никому не нужным, но это скорее вопрос отсутствующей самостоятельности и появившейся ответственности. А еще Яцкевич, конечно же, боится признаваться, что брак с Каролиной был фиктивным, — и последствий этого признания почти во всех сферах жизни. Если так подумать, Илью пугает туманное будущее со множеством неизвестных переменных, но страх перед ним, к сожалению, — не то, что можно решить за одну ночь.
— Нет. Можешь ехать.
В конце концов, какая разница, когда в почти сорок лет ты остаешься без поддержки и опоры в жизни? Илье суждено набить синяков и потонуть, так что смело можно начинать с сегодняшнего вечера.
Это даже не бытовой вопрос. С вызовом клининга и готовкой еды Илья неплохо справляется. И не юридический со всеми вытекающими справками, документами и страховками. У Яцкевича есть собственный бренд косметики, друг-миллиардер, отец-бизнесмен, да и, в конце концов, законченный год смежной специальности в вузе. Илья играет во взрослого уже слишком давно, чтобы бояться этой стороны жизни. Он боится чего-то более глубокого, застрявшего в плоти и въевшегося в кости. Яцкевич не знает, как описать это точнее. Он словно моряк, оставшийся один на крохотном плоту после крушения корабля, когда вся команда погибла в шторме. Словно потерявшийся в огромном супермаркете пятилетний мальчик, в слезах зовущий мать. Словно бездомный котенок, которого все жалеют, но который никому не нужен, потому что у него вытек правый глаз и переломаны задние лапы.
Илья самостоятельный только тогда, когда рядом есть человек, готовый защитить, помочь и поддержать в любую секунду. Без своего верного «рыцаря» Яцкевич теряется во мгле, вязнет в болоте и задыхается в открытом космосе. Илья прикрывает глаза и ненавидит Сашин голос в голове, советующий научиться жить без отношений.
— Не грузись, Илюшка, найдешь еще своего принца на белом коне, — Лешка тянется к другу, обнимает, целует куда-то в висок, и Илье становится чуть легче.
— Я парням позже расскажу, — тихо обещает Яцкевич.
— Только не тяни с этим, — смеется Леша и направляется к выходу. — А то они случайно обо всем узнают. И не думай, что я так просто от тебя отстану. Завтра в семь сможешь? Мне нужно все в самых сладких подробностях. Кто из вас кого ебал? Это больно? Вы пробовали БДСМ?
— Боже, заткнись, — Илья слабо пинает Кореша в щиколотку и впихивает ему в руки барсетку. — Ага, сейчас. Так я тебе все и рассказал и показал.
— О, у нас же Санечка-снимаешь! Как думаешь, у него остались фотки твоей задницы в HD-качестве?
— Сильно сомневаюсь, — поджимает губы Илья, отказываясь думать в этом направлении. Это может быть слишком опасно. — Да и у тебя жена есть.
— Вам только это почему-то не помешало, — продолжает наверняка беззлобно подшучивать Леша, совершенно не замечая чужого хмурого взгляда. — Обязательно позвоню Каролине и поздравлю ее с таким событием, как отказ от тебя!
— Ага, конечно-конечно. И Акулич привет передавай, — старается как можно спокойнее и веселее ответить Илья, игнорируя вновь появившееся грызущее раздражение. — Только не говори никому, — просит напоследок Яцкевич. Чисто для галочки. Это же Кореш.
— Могила, — важно кивает Леша, дурачится, показывая рот на замке, и переступает порог.
Илья захлопывает дверь слишком громко и резко. Устало прикрывает глаза и массирует виски. Голова тяжелая, чугунная. Мысли медленные, расплывчатые и полупрозрачные. Он не верит в то, что сделал. Не испытывает облегчение или радость после произошедшего. Просто стало чуть спокойнее, и ситуация уже не кажется ужасными зыбучими песками, из которых не выбраться.
Яцкевич отрывается от стены и медленно, словно охранник в карауле, обходит квартиру. Изучает, насколько много пространства освободилось после ухода Каролины. Проверяет, все ли вещи лежат на своих местах. Пылесосит мелкие осколки, моет посуду, наполняет миску Ари кормом и меняет воду в поилке. Движения механические, привычные, такие, о которых не задумывается. Дверь в спальню хочется закрыть на замок, но кошка не поймет, поэтому приходится оставлять щель. Ложиться в свою кровать все же не хочется.
Илья устраивается на небольшом для его роста диване в гостиной, натягивает плед до подбородка и закрывает глаза. Мысли, словно только этого и ждавшие, взрываются шумом и разнообразием цветов, начинают пульсировать в голове и греметь в ушах.
Если Яцкевич начал давать чистосердечные признания, значит, нужно с ними закончить. Это будет долго, тяжело и муторно. Поговорить со всеми близкими друзьями, с которыми общается чаще всего, пережить их недовольство, обиду и еще бог знает что. Это будет сложно. Это займет много времени. Нужно еще постараться проследить, чтобы ничего не вышло за рамки их компании, не утекло в новостные паблики.
Про Каролину и множество деталей развода думать не хочется. Илья вымотан настолько, что душащий страх и тревога отступают. Непривычно в пустой квартире осознавать, что действительно остался один. Противный холод гуляет по коже, вырисовывает странные узоры, заставляет обнять себя в надежде согреться.
Сон приходит не сразу. Он обнимает фантомными прикосновениями любимых рук, обдает теплым дыханием шею, качает на волнах сладких и приятных воспоминаний. Обещает Илье, что тот проснется еще более печальным и разбитым, столкнувшись с чуждой и опустевшей реальностью.
А ведь Саша мог согреть их своим дыханием, как раньше. Яцкевич прикрывает глаза и отгоняет неправильные мысли. Да, сложно, страшно и неловко, но все это должно быть в прошлом. Они начинают все с чистого листа, поэтому Илья решается.
— Я тут подумал… Эм, раз мы, точнее я, все рассказал, то… Может стоить попробовать сначала? — Яцкевич робко поднимает взгляд на Сашу, на лице которого читается недоумение. — Блять! Я не то хотел сказать! В том плане, что снова начнем общение? Типа дружеское? Я уже давно тебя разлюбил, если что.
Ложь скатывается с языка таким же мерзким слизняком, что и признания в любви Каролине. Противно и легко одновременно. Илья стонет и трет лицо ладонями. Это душаще неловко, и сердце все еще превышает норму сердечных сокращений в минуту, но почему-то мысль о том, что он проебал все, в том числе и Сашу, делает жизнь легче. Совершать странные, глупые и абсурдные поступки очень легко и приятно, когда ты понимаешь, что в этом гребаном мире тебя уже ничего не держит.
Яцкевич, конечно же, запрещает себе думать о том, что они могут снова начать встречаться, залечить раны друг друга и быть счастливыми. Это бред, как сказал Леша. Андрей согласился, что Илье нужно научиться жить без отношений. И Яцкевич, скрипя зубами, признает чужую правоту. Поэтому сейчас между ним с Сашей может быть только дружба. Илья даже позволяет себе наивную мысль, что это поможет ему отпустить Ермолаева.
— Тебе просто нужен психолог, верно? — смеется Саша и, о боже, по-дружески пихает его в плечо. — Ссыкло.
— Не правда, — фыркает Илья, покраснев. Он совершенно точно в состоянии самостоятельно найти себе специалиста. Просто не хочет.
— Ладно, — Саша отводит взгляд в сторону, и только тогда Илья замечает подъехавшее такси. — Можем встретимся во вторник на следующей неделе? Часов в пять?
— Да, было бы здорово. Где? — с готовностью кивает Яцкевич. Он даже не пытается вспомнить свое расписание на этот день. Знает, что ради Саши будет готов перенести все, даже собственные похороны.
— В Инвейжене?
— Да, хорошо. До встречи?
Саша взмахивает ладонью на прощание, садится в машину и уезжает навстречу своим делам, в которых Илье уже навряд ли найдется место. Яцкевич напоминает себе опустошенный сосуд, который поставили под перекрытый кран, и все, что он получил — пара живительных капель на дне. Жажда не утолена, наоборот, ее только больше раздразнили, превратили в извращенную пытку. Илья до сих пор отчаянно нуждается в Ермолаеве, пока тот уже давно беззаботно двигается дальше. И если Яцкевичу придется жить иллюзиями и притворством ради редких встреч с Сашенькой, то тот только с радостью.
Парадеевич выбегает из подъезда минуты через две. Взъерошенный, встревоженный, с немым вопросом в глазах: «Пересекся ли Илья с Ермолаевым?». Яцкевич молча кивает и слабо улыбается. Тело отчего-то ватное, губы еле слушаются, а мозг, наконец, получил свою долю эндорфина.
— Мы договорились о встрече.
***
Дверной замок щелкнул, отрезав шум опускающегося лифта и тихий разговор Леши и Парадеевича от сонной тишины квартиры. Каролины дома не было. Кажется, она отправилась на ночной киносеанс с друзьями. Ну и хорошо, Илье было нужно еще привести все в порядок к ее приходу. Яцкевич придвинул потрепанные конверсы ближе к стене, чтобы не мешались, и вернулся в комнату. Фрама, живущий слишком далеко от всех, лежал на диване, уместив голову на подлокотник. Илья замер в дверях, не в силах отвести от Ермолаева взгляд. Саша был причиной всех стереотипных признаков влюбленности Ильи, и Яцкевич бы хотел его избегать, но это было бы странно и попросту невозможно. Илью с Сашей связывали общая компания, совместная работа и внимательная аудитория. Яцкевич знал, что это — глупые отмазки, ведь на другой чаше весов лежало время, проведенное с Ермолаевым, который постоянно касался, обнимал и неприлично шутил. От этого было сложно отказаться. В том числе из-за того, что у Ильи изредка возникало ощущение, что за чужими словами скрывалось нечто большее простых дружеских приколов. Иногда, обнимая по ночам Каролину, Илья представлял вместо нее Сашу или фантазировал о том, что было бы, если бы место Лины в его жизни занял Ермолаев. У него тоже была привычка не спать до утра, а, проснувшись, он бы готовил завтрак. Саша с Ильей вместе бы ездили на съемки, баловались, записывая музыку, играли в компьютерные игры часами, так же долго и много разговаривали, и Фрама обязательно бы вытаскивал Яцкевича на долгие ночные прогулки-свидания. Но это были лишь мечты. Илья не чувствовал, что такие отношения — безопасный вариант жизненного пути. Максимум, что могло бы светить, — тайный роман. Да и он упирался во множество препятствующих факторов, поэтому нужно было осторожничать и тщательно подавлять свои чувства. Но в тот раз Саша был слишком вымотан съемками и бессонной ночью, остался наедине с Ильей, и тот позволил себе чуть больше обычного. Затаил дыхание до рези в груди, постарался вести себя как можно тише, чтобы не спугнуть момент и не разбудить Сашеньку. Подходил медленно, на носочках, словно крался к опасному хищнику. Руки противно тряслись от страха быть пойманным, от неуверенности в действиях и жажды вкусить запретный плод. Жест был дружеский, безобидный. Просто ласково убрать прядь темных волос со лба и, возможно, слишком нежно провести по щеке самыми кончиками пальцев. Илья ненавидел то, с каким хрустом в этот момент ломались ребра в его груди, впиваясь острыми концами в слабо бьющееся сердце и заставляя его пульсировать быстрее и истекать кровью. Саша поморщился, замычал и постарался отвернуться от источника раздражения. Помедлив с секунду, Яцкевич неуверенно сжал чужое плечо и потряс. Ермолаев же не мог остаться у друга на ночь, потому что дома ждала Кира. — Саш? Он потянулся, выгнувшись, как кот, и взгляд Ильи невольно скользнул ниже, туда, где белая футболка соблазняюще задралась, открыв нежную кожу живота. Яцкевич сглотнул и быстро отвел глаза. Слишком опасно было думать о таком. Ермолаев сонно прищурился и поймал чужой взгляд, наверняка заметив, куда Илья только что пялился. Стало жутко стыдно, и в мозге взвыл сигнал к бегству. Илья, чувствуя, как розовеют щеки, сделал шаг назад и открыл рот в попытке оправдаться, но не успел: — Где эти двое? Уехали? — Сашин голос был хриплым, вызывающим предательские мурашки вдоль позвоночника. Илья кивнул, что-то пробормотал и неловко опустился на диван. Казалось преступлением сесть за компьютерный стол, когда можно было прижаться к Саше бедром, соприкоснуться коленками и плечами, ощутить близость. Сашенька был сонный, теплый, уютный и домашний. Он тер лицо ладонями, зачесывал назад волосы и не отодвигался от Ильи. Тому наоборот казалось, что Ермолаев сам пытался стать ближе. Язык обжигало желанием предложить остаться на ночь, а пальцы горели от жажды коснуться хотя бы еще раз. Только когда Саша повернулся, Илья понял, насколько близко тот сидел. Глаза у Ермолаева были, как предгрозовое небо, с темными тучами синяков, лежащими над горизонтом. Яцкевич начал задыхаться, оказавшись лицом к лицу со стихией, готовой уничтожить его. Саша по-кошачьи нагло улыбнулся и подался вперед. Обвил талию Ильи руками, положил подбородок на его плечо и уткнулся носом в шею. Яцкевич замер: ему показалось, что Саша сейчас поцелует его. Глупая мечта. Илье потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы заставить тело действовать: опустить ладонь Саше на пояс, а подбородок — на макушку. Чужое теплое дыхание щекотало шею, и Яцкевич боялся разрушить этот момент. Ермолаев с этим и сам прекрасно справился, скользнув холодными ладонями под футболку Ильи. Стыд вспыхнул смертоносным пожаром где-то глубоко внутри: уже не от того, что рядом был Саша, а от того, что Саша трогал кожу, обычно закрытую одеждой. Резко захотелось вывернуться из ласковой хватки, сжать чужое запястье до боли и со слезами на глазах умолять Ермолаева больше так не делать. У Ильи не было проблем с принятием своего тела, просто он был слишком толстый по сравнению с Сашей, и чисто теоретически, это могло оттолкнуть его еще сильнее. — Саш? — чужое имя поцарапало горло и слетело с сухих губ тихо и нервно. Ермолаев промычал что-то в ответ и, о боже, продолжил выводить пальцами узоры на коже Ильи. Это приятно щекотало и унижало одновременно. Саша сам по себе был на удивление нежным, заботливым и аккуратным. Похожим на потрепанного в уличных драках, бездомного, до ужаса игривого и ласкового кота. Не угадаешь, укусит или приластится в следующую секунду. Яцкевич был готов к любому варианту развития событий. К тому, что Саня защекочет или ущипнет, осудит за складки на боках или молча продолжит сидеть в обнимку. Сердце уже давно переместилось из груди в глотку и теперь мешало дышать. Единственное, что Илья понял за последний месяц: если отловить Сашу в нужном настроении и проявить решительность, тот будет удивительно покладист. Поэтому Яцкевич несмело провел по черным волосам ладонью, накрутил на палец прядь, пробуя дозволенное. Ермолаев на это лишь заерзал, поджал ноги и приластился ближе. Илье хотелось спросить, что это за аттракцион невиданной щедрости, но было так страшно, что Саша уйдет и пошутит что-то глупое, что промолчать, умирая после каждого движения Сашиных рук или его прерывистого выдоха, показалось лучшим решением. — С тобой хорошо. Признание заставило замереть, залило тело слоем мгновенно застывающего бетона, заточило в камень, опустошило разум и сжало сердце стальной хваткой пораженной окровавленной надежды. — Эм, спасибо? Илья всегда был плох во всем, что касалось проявления близости через слова. Он смущался, терялся, путался и попадал из-за этого в нелепые ситуации. Поэтому предпочитал молчать, чтобы потом не прокручивать очередное постыдное воспоминание в голове перед сном, чтобы не стать героем чьей-то сплетни за кухонным столом или на прогулке, объектом обидной шутки в семье или дружеской компании. У Саши же все было наоборот. Слова были его оружием и самым главным козырем. Он справлялся с ними ловко, не задумываясь, словно выражать чувства таким образом было так же просто и естественно, как дышать. Правильные слова шли к Ермолаеву легко, сами рвались наружу, а не застревали в горле шипами и иглами. Это позволяло ему быть искренним, прямолинейным и понятым, добиваться того, чего желал. И перед таким человеком Илье нужно было попытаться устоять, не рухнуть карточным домиком, пусть Саша, по ощущениям, и знал все про всех. Любое действие, слово, жест и взгляд Яцкевича были рассмотрены под микроскопом и препарированы. Илья поставил себе главную задачу: не проебаться и не спалиться, что влюблен. Саша внезапно заворочался и поднял голову с плеча Ильи. Тот поджал губы, почувствовав острый укол разочарования. Вроде не сделал ничего такого. Может, Ермолаеву просто захотелось поговорить о чем-то тяжелом и болезненном? Он любил в такие моменты видеть глаза собеседника, мол, так больше понимает. Саша уставился на Илью, что-то анализируя и делая какие-то выводы. Илья, не в силах вынести чужой внимательный взгляд, прокашлялся и резко отвел глаза в сторону, на анимешную наклейку на корпусе системника. Хотелось, если честно, вообще сбросить чужую сильную руку с талии, вскочить и начать нервно расхаживать по комнате. Но Яцкевич не мог себе такого позволить. Он слишком боялся потерять крохи чужого тепла. — Я же тебе нравлюсь, да? Не в бровь, а в глаз. Илья, как в замедленной съемке, повернулся к Саше. Тот выглядел абсолютно спокойным, словно его вопрос был будничной фразой из разряда «завтра двадцать четвертое ноября, обещают снег, не забудь шарф, ты недавно болел». Яцкевич не знал, как отреагировать. В мозгу взорвались ярко-красные фейерверки паники и золотисто-рыжие — тревоги, его оглушило неоново-голубым и парализовало ядовито-зеленым. Илью всегда было легко прочитать. И теперь эта очевидность загнала его в ловушку. Что изменилось в его поведении по отношению к Саше за последние полтора месяца? Касания стали слишком частыми, взгляды — более долгими? Начал смущаться и перестал понимать, как себя вести: то отталкивал, то лез сам? Ермолаев мог догадаться в любой момент. Он ведь знает психологию, просто был достаточно учтив, чтобы промолчать при всех. Но достаточно уперт и любопытен, чтобы дожать наедине. — Нет… С чего ты взял? — прохрипел Илья, стараясь заткнуть визжащий испуг и жалкую надежду. — Да ладно, Илюш, это очевидно, — Саша хитро прищурился, но Илья не мог до конца поверить его словам: — Как… Подожди! Еще раз, с чего ты это взял? — Яцкевич нахмурился и закусил губу. — Так, шестое чувство, — отмахнулся Саша, и Илья понял: тот шел на ощупь. Чувствовал интуитивно, но аргументы либо отсутствовали, либо были недостаточно убедительными по Сашиному мнению. Это означало, что Илья мог слиться, придумать отговорку, сказать, что чужие догадки — полный бред. Но это было бессмысленно. Ермолаев бы тогда вцепился в эту идею и отказался ее отпускать, донимая окружающих своей теорией. Он мог вовлечь в это других, а Илье это было не нужно. Ну и, возможно, у Яцкевича в тот вечер была надежда на другое. Не на признание, нет. На то, что Саша распотрошит душу, вывернет ее наизнанку и ласково укажет на причины нездоровой влюбленности в друга. Поможет с ней справиться, посоветует что-то дельное и полезное — он же разбирается в психологии. А может, наоборот, оттолкнет, оскорбит или посмеется, оставив после себя растерзанное и растоптанное сердце, — но это был Саша, поэтому такой вариант казался Илье маловероятным. Он смущенно отвел взгляд в сторону, заломил пальцы и тихо сознался: — Да, нравишься… Мне жаль, это глупо… и противно, — Илья сморщился так, словно его вот-вот вырвет от собственных слов. Ненависть и презрение к себе зашевелились в груди. Илья, по его собственному мнению, всегда был достаточно свободных взглядов, но в тот момент... В тот момент что-то не сошлось в привычной картине мира. Яцкевич должен был стать примерным сыном, обязательно найти умную красавицу-жену и завести с ней ребенка, достичь успеха в выбранной профессии и выглядеть достойным человеком в глазах общества. Оказаться геем, влюбленным в друга, никогда не входило в планы Ильи. И одно дело — стыдливо признаться друзьям в том, что он педик. Они посмеются, поддержат и забьют. Другое… Другое — быть таким наивным и глупым педиком, как Илья. Но Саша должен был его понять, простить, возможно, помочь ему, а потом — отстраниться. По крайней мере, Яцкевичу очень хотелось в это верить. — Почему? Илья нахмурился, поджал губы и неуверенно взглянул на Сашу. Тот казался безмятежным, но морские волны в его глазах беспокойно накатывали на прибрежные камни. Не понимал, придуривался или тоже волновался, ступая босиком на острие ножа? — Ну… — Яцкевич вздохнул и прикрыл глаза. Тут же окатило незнакомой раздраженностью, потому что какого черта Ермолаев все еще сидел так близко и трогал его? — Это странно… Типа… Мне было бы противно, если бы мой друг сказал, что представляет, как трахает меня… — Я представлял, как трахаю тебя. — Саша! — пискнул Илья и резко оттолкнул Ермолаева. — Ты… Блять! Дыхание сбилось, воздух со свистом вырвался сквозь приоткрытые губы, сердце заколотилось так, словно собиралось поставить рекорд по числу сокращений в минуту, а сознание уплыло и размыло картинку перед глазами. Саша обиженно выдохнул рядом, но Илье было все равно. Он уперся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. Все это напоминало больной сон при температуре тридцать девять и два. Потому что — ну не мог Саша сказать такое! Это было ложью, странной провокацией, его любимой игрой разума, но никак не правдой. Яцкевич уж точно не думал, что его кто-то хочет. У него и с Каролиной последние года три если и был секс, то в полной темноте. А тут… фантазировать о ком-то вроде Ильи? Мерзость. И даже не из-за того, что это было фантазией одного парня о другом. — Скорее уж блядь, — тихо усмехнулся Ермолаев, явно не собираясь отступать и отставать от Яцкевича с этим странным диалогом. — И что мне… нам делать с этим? — разбавил повисшую тишину Илья. Голова закружилась, и это еще сильнее размазало границы реальности. — Понятия не имею. Я люблю Киру… и тебя, наверное, тоже. Еще не разобрался. Но разложить тебя на этом диване был бы не против, — Саша хрипло засмеялся, опустил ладонь на чужое колено и подался вперед. Яцкевич гулко сглотнул и смущенно уставился на Ермолаева. Сашины зрачки почти заполнили радужку, пока слова плавили остатки разума Ильи. Он судорожно втянул воздух и нервно рассмеялся. Почему-то тело наполнила легкость, под кожей запузырилась нервозность, а кончики пальцев закололо предвкушением. Илья был бы не против, но скоро возвращалась Каролина, да и стать мальчиком для экспериментов он не был готов. Но под настойчивым давлением Яцкевич все же мягко опустился на подушки и уперся ладонью в Сашину грудь. На губах наверняка заиграла глупая улыбка, и взгляд от красивого лица Ермолаева отвести оказалось сложно. По-сонному взъерошенный, с грязной головой, хитрым прищуром и ленивой улыбкой, Саша бесстыдно завалился сверху, вновь забираясь ладонями под футболку Ильи. Яцкевичу на секунду показалось, что он ошибся, и Саша действительно собрался трахнуть его, но тот всего лишь опустил голову на чужое плечо и прикрыл глаза. Илья недовольно нахмурился, потому что, вообще-то, ждал еще каких-нибудь слов, мыслей и решений. Ермолаев же молчал, а начинать сам Илья боялся, поэтому только неуверенно обвил руками Сашину талию и прижал его к себе. — Это странно, — наконец подал голос Саня. — Люди редко влюбляются в двух человек одинаково сильно. Я не хочу расставаться с Кирой, но и без тебя не могу. Саша был привычно прямолинеен, и Илье потребовалось около минуты, чтобы решиться на ответную откровенность. Потому что так работают отношения. И неважно, что в разговорах с Каролиной зачастую уделялось слишком мало внимания такой открытости. Это было неправильно, но Яцкевич с самого начала чувствовал, что в его отношениях с Линой что-то не так. Он с Олегом был честнее, чем с девушкой, с которой проводил большую часть времени. Разгадка всегда была явной и лежала на поверхности, но Яцкевич — мастер игнорирования очевидного. — Я не думаю, что люблю Каролину. — А меня? — Не знаю, с чего ты это взял, — расслабленно отшутился Илья, мягко коснувшись Сашиных волос. Хотелось остаться в этом неуверенном и зыбком призрачном счастье навсегда. — Возможно, просто захотел в это поверить? — Ты что, Блиновская-два-ноль? В ответ на это Саша фыркнул куда-то в шею Ильи, заставляя его пискнуть от щекотки, и больно ущипнул за бок: — А ты уже расшутился, я смотрю. Не забывай, что я помню, что ты назвал это противным. — Это была оборонительная позиция, — стыдливо попытался увернуться Илья, хотя понимал, что Ермолаев ни черта ему не поверит. — Так что?.. Мы друзья или кто? — Если дашь поцеловать себя, то обещаю незабываемый тайный роман, — воодушевленно закопошился Саша. Он приподнялся на локтях, чтобы заглянуть Илье в лицо, попутно надавив случайно тому куда-то под ребра и заставив зашипеть от боли. — Прости. Так вот. Мы будем шутить гейские шутки, лапать друга и сосаться на стримах, как Саша с Лешей. Только в отличие от них нам придется трахаться в отельных номерах и пиздеть нашим девушкам. — Боже, — выдохнул Илья и смущенно отвел глаза. Ермолаев был так близко, да еще и говорил такое… Было сложно не повестись, к тому же лгать Каролине казалось не таким уж сложным делом. — Я думал, ты психолог, и должен отговаривать от измен. — Я заинтересованное лицо. Тем более, я пока что сам еще выбираю, — отозвался приглушенно Саша. Илья слишком быстро вернул взгляд обратно на Сашино лицо, обеспокоенный резкой сменой настроения. И правда: вместо расслабленного и веселого Ермолаев стал задумчивым. Губы поджались, между бровями пролегла характерная складка, а в чисто-голубых глазах проступили серые крапинки. Ермолаеву было тяжело, и это было видно. — Я бы хотел встречаться с вами обоими. — Не думаю, что Кира бы оценила. Мысль о том, что Сашу нужно будет делить с кем-то, врезалась в сердце острыми иглами. Яцкевич предпочел накинуть на него покрывало и быстро отвернуться, чтобы не видеть. Все же не ему придется пережить предательство, а Кире. И Саша изначально был Кирин, а не Ильи. У него не было на Ермолаева совершенно никаких прав. Возможность просто существовать рядом с Сашей была подобна попытке схватить улетающий воздушный шарик, поэтому Илья задушил ревность и недовольство в зачатке и потянулся к чужим губам первым. Осторожно и ласково коснулся пальцами щеки и провел по ней на пробу. Кожа была шершавой, плохо переносящей резкие ноябрьские ветра. Ермолаеву бы начать пользоваться увлажняющим кремом. Яцкевич смотрел на Сашины пухлые обкусанные губы, а не в глаза, готовые в тот вечер прожечь в Илье дыру. Затем подался вперед. Поцелуй был робкий, неуверенный, изучающий. Без языка, слюны и стонов. Саша гладил Илью по скуле, касался своим носом его, пока Илья опустил ладонь и выводил узоры на чужой шее. Оторвались друг от друга неспеша и смотрели долго в глаза, пока Яцкевич, до которого наконец начало доходить происходящее, не отвел смущенно взгляд. Губы горели и требовали продолжения. Сашу отпускать не хотелось, но они и так зашли слишком далеко. — Значит, любовники? — хрипло уточнил Ермолаев. — Видимо? — неуверенно отозвался Илья и нахмурился, когда Саша неуклюже встал с дивана. Яцкевич облизнул губы, сохранившие вкус Саши, и сел следом. Стал молча смотреть, как тот собирался. Думать о том, что за ворох чувств и эмоций в его душе, не хотелось. Да и о том, что произошло, в принципе, тоже. Появилось резкое желание сделать что-то для Каролины. Убрать всю квартиру, заказать доставку, скинуть лишние тридцать тысяч на карту и заказать цветы. Вина пока еще не грызла душу, лишь присматривалась, с какой стороны будет лучше начать. Они попрощались в тот вечер неловко: смущенно улыбались, пока воровали еще один, второй поцелуй друг у друга. Илья порой излишне склонен к драматизации, поэтому этот день в календаре был любезно отмечен красным кружочком.***
Илья натягивает рукава теплой кофты на пальцы и ежится от холода. Приехал раньше, чем нужно, и теперь страдает. На улице начало августа, а погода никак не желает вспоминать про то, что еще лето, и радует москвичей пятнадцатью градусами тепла и холодным ветром. Сегодня была бессонная ночь. После развода, наведшего переполох в интернете, Яцкевич углубился в работу и монтировал до утра новый влог. Он надеется, что аудитория оценит его не совсем честный рассказ о произошедшем. «Официальная» версия звучит банально и просто: разлюбили друг друга. Общество гадает и строит теории, охваты растут, родители в разводе понимают. «Настоящую» версию знают только бывшие «Хазяева», Кокошка и Раговский. И следовательно их жены, монтажеры, операторы и все остальные, кому случайно кто-то да проболтался. Илье, если честно, уже плевать. Да и со слов Парадеевича, Ермолаеву тоже на этой похуй. Костя и Куертов, как верно подметил Фрама, давно обо всем догадались. Им просто не хватало для цельной картины ситуации каких-то кусочков мозаики. Информацию те восприняли абсолютно спокойно, как и Саня Парадеев. Тот просто пожал плечами и сказал: «Что было, то прошло». Андрей, как и Раговский, был удивлен, и только перед ним Илья позволил себе разрыдаться. Стыда, на удивление, почти не испытал. Наоборот, странное облегчение и звенящую пустоту внутри. А Данила… Данила, оказывается, знал. Саша ему рассказал еще тогда, в июне, после стримхаты. Это были смешанные чувства, среди которых острее всего оказалось непонимание. Почему именно Данила и почему Илья об этом не был в курсе? Яцкевич попытался проглотить глупую претензию, но Данила все понял. Просто встретились после Сашкиного развода, и тот напился и разоткровенничался. Фурцев больше ничего не говорил, Илья и не спрашивал. Илья подавляет зевок и снова заходит в чат с Парадеевичем. Они договорились встретиться около его подъезда и сходить в японский ресторан в двух кварталах от жилого комплекса Саши. Яцкевич задумчиво сверлит взглядом время отправки последнего сообщения и неуверенно набирает: «Я подъехал». На часах двенадцать сорок семь. Ждать еще тринадцать минут. Саша появляется в чате быстро, пишет короткое «блять» и снова исчезает из сети. Илья хмурится, не понимая, к чему это было, и уже готовится написать, что все нормально, он подождет, как подъездная дверь противно пищит. Яцкевич лениво поднимает голову, ожидая увидеть очередную старушку, молодую мамочку, группку подростков и кого-нибудь еще, но точно не Ермолаева. Действительно: блять. Тот выглядит как обычно. Толстовка, джинсы, кеды и спокойное выражение лица. Он зачесывает волосы назад, делает пару шагов и останавливается, уткнувшись в телефон. Скорее всего вызывает такси или кому-то отвечает. И совершенно не замечает Илью. Тот вообще-то может успеть встать незамеченным и позорно сбежать, но его словно приклеили к этой гребаной скамейке. Саша хмурится и отрывается от телефона, явно почувствовав на себе чужой пронизывающий взгляд. Растерянность быстро сменяется теплой улыбкой, и желудок Ильи делает кульбит. Он не успевает опомниться, как Саша оказывается перед ним и протягивает руку для рукопожатия. — Здарова. — Привет. Голос получается слишком писклявым, а рукопожатие быстрым, и Илья неловко краснеет. На Сашу смотреть отчего-то смущающе, поэтому Яцкевич концентрируется на чужой руке с неаккуратно накрашенными розовыми ногтями и браслетом, явно сплетенным девятилеткой. — А ты… ты чего тут? — старается быть дружелюбным Илья, отодвигаясь на конец лавочки, чтобы дать Саше место. — Привез свою камеру на пробу. Саньку новая нужна, вот и выбирает, — отзывается Саша так, будто они действительно случайно пересекшиеся приятели, и садится рядом. — Я должен был приехать раньше, но задержался в пробке. Илья понимающе мычит и зажимает замерзшие ладони коленями.
