Не теряй меня никогда

      Саша всегда был до ужаса притягателен. Его сложно описать, потому что он слишком разный. Это не текучесть воды, которая бесхребетно подстраивается под обстоятельства и людей. Это многогранность статуи, которая с каждого ракурса выглядит иначе. Саша с легкостью менял свою внешность. Для него это эксперимент, изучение лимита тела. Он развивался внутренне, ломал собственные границы и двигался вперед. Ермолаев притягивал магнитом, поражал воображение и заставлял преданно заглядывать ему в рот.       Саша уже давно рассказал обо всем Кире. Илья же медлил. Для Саши это была очередная ступень жизненного пути, новый виток развития его личности. Для Ильи это было подобно последнему шагу в пропасть, когда земля под тобой давно осыпается.       Яцкевич ласково коснулся темных прядей, провел пальцем по небритой скуле и скользнул ниже, к плечам, на которых расцветали синяки засосов. Сашу хотелось помечать, показывать, что он принадлежит ему, Илье. Только вот незачем было это делать. Кире плевать, чем они с Сашей там занимались. Она, насколько знает Илья, не собиралась изначально участвовать во всем этом. Но Саша — это Саша, ему невозможно отказать. Оба обозначили это время «сложным этапом» и «началом чего-то нового» для окружающих и оказались втянуты в спектакль счастливой семейной жизни.       Ермолаев с трудом переносил измены и решил быть с Кирой честным, рассказать обо всем, что началось с ноября прошлого года, поделиться мыслями и чувствами. Кажется, это был конец февраля, когда он отрезал свои волосы. Илья хорошо запомнил эту параллель, найдя ее забавной. Кира восприняла все остро и долго обижалась. Потом, почти через месяц, согласилась поиграть в «парочку». Обоим было больно, и это было заметно невооруженным глазом. И Илье бы стоило прекратить, сказать, что их с Сашенькой роман зашел слишком далеко, что от лжи становится тревожно, но Яцкевич лишь покрепче стискивал зубы и не собирался отступать.       Ему эгоистично хотелось забрать Сашу себе, чтобы тот был только его, поэтому он полностью вкладывался в эти отношения: любовь, ласка, внимание, поддержка, романтичные свидания и хороший секс. Илья бы отдавал это все и так, но при мысли о том, что Ермолаев может вернуться к Кире, сносило крышу. Яцкевичу хотелось задушить Сашу в своей любви, потопить в ней или, на крайний случай, запереть где-нибудь, чтобы им никто не мешал.       Только вот Саша все еще мучился. Он правда любил их обоих. Ермолаев признался однажды, что хотел бы встречаться с ними обоими, как в полиаморных отношениях. Только Илья с Кирой не любят друг друга так, как нужно было Саше. Илья слишком ревнив, а Кира хотела «традиционную» семью. Илья отчего-то был уверен, Киса однажды сможет закрыть глаза на Сашкины похождения, и в отличие от него стать матерью детей Ермолаева и счастливой женой. От этой мысли становилось дурно: желудок скручивало ревностью, пока кости ломало бессильной злобой и желанием соперничать.       Илья наклонился и оставил на лопатке, рядом с родинкой, легкий поцелуй. Пробежался вдоль позвоночника пальцами от шеи до края одеяла, покоящегося на пояснице. Это было их последнее утро вместе. Вечером нужно было забрать из аэропорта Каролину, которая, Илья уверен, давно обо всем догадалась.       Саша замычал и заворочался, вызвав у Ильи ласковую улыбку. Проснулся. — Сколько времени? — хрипло поинтересовался Ермолаев, прикрыв глаза рукой. — Десять, — Илья прикусил мочку Саши, прижался грудью к чужой спине и зарылся носом в растрепанные ото сна волосы. От Саши приятно пахло отдушкой с ванилью и табаком. Яцкевич отчаянно стремился надолго запомнить этот аромат перед разлукой. Кто знает, когда они в следующий раз смогут коснуться друг друга вот так, поцеловаться или просто подержаться за руки. — И че ты так рано вскочил?       В чужом голосе заскользили недовольные нотки, а сердце Ильи отчего-то еще сильнее сжалось в попытке удержать всю рвущуюся на свет любовь к Ермолаеву. Сонный, теплый и мягкий, он вытеснял все сомнения и тревоги Ильи, наполнял его щемящей нежностью и лаской. Саша заворочался, и пришлось приподняться на руках, чтобы тот смог лечь на спину. Илья вспомнил о заданном вопросе и дернул плечом, мол, не знаю, опустил голову на чужое плечо и коснулся пальцами татуировки. Яцкевич испытывал какой-то особый трепет к аккуратным линиям на чужой коже, любил рассматривать их и касаться языком. Саша прижал его ближе, поцеловал в макушку и начал выводить щекотливые узоры на Илюшином плече. — Нужно будет прибраться, чтобы Каролина ничего не заподозрила, — как бы невзначай вставил Саша, но Илья мгновенно считал его намек. — Она сказала поменять постельное белье к ее приезду, — лениво отозвался Яцкевич, которому совершенно не хотелось портить такое прекрасное утро дурацким разговором по теме, стабильно обсуждаемой раз в пару недель.       Илья, по ощущениям, никогда не будет готов рассказать Каролине о них с Сашей. Это что-то про стыд, засевший глубоко в костях, и вину, въевшуюся в подкорку мозга. Да и смысла Илья, если честно, давно уже не видел. Саша на это недовольно закатывал глаза и твердил про «освобождение от рамок». Илья же вежливо напоминал, что они публичные личности, и их за такое по головке не погладят. Ермолаев ненадолго замолкал, чтобы через время снова начать шарманку о том, что «близким-то можно». — И что? — Мы меняли перед ее отъездом. Нахуя менять его через пять дней, м? — приподнял бровь Илья, отчаянно желая прекратить разговор на этом. — Тогда почему вы просто не обсудите и не расставите границы? Что за хороводы? — завредничал Саша и прикрыл лицо рукой. — Не понимаю, как ты можешь так жить. Меня совесть грызла, пока я Кире не рассказал, а ты… — Мы с Каролиной уже давно живем как соседи, — Илья нахмурился и цокнул языком.       Резко сел и недовольно уставился на Сашу. Тот морщился от солнечного луча, прорвавшегося в спальню сквозь неплотно задернутые шторы. Если бы Илья был фотографом или художником, то запечатлел бы этот момент и назвал его «Солнечное затмение». Редко когда луна и солнце встречаются и порождают такую красоту, что дышать становится сложно. Саша серьезный, местами холодный и резкий, отлично подходил под описание «человека-луны», на которое Илья время от времени натыкался в тик-токе.       Илья показался себе резким и дерганным для размеренного утра, когда наклонился к чужим губам быстро, впился в них жадным поцелуем и требовательно прикусил нижнюю. Саша очень странно действовал на него, заставлял терять рассудок и иногда сбоить от переполнявшего грудь счастья. Яцкевич заскользил руками по Сашиному торсу, отчаянно желая прикосновений и тепла. Первая половина мая выдалась привычно холодной, а отопление уже отключили. Сашина ладонь, приятно тяжелая в волосах, притягивала ближе и успокаивающе гладила. Ермолаев отвечал на поцелуй лениво, словно старался успокоить взвинченного Илью. — Ты чего, Илюшка? — ласковый шепот защекотал ухо, пока Яцкевич тяжело дышал и облизывал губы после тягучего и сладкого поцелуя. — Люблю тебя пиздец. Я ненавижу эти обстоятельства, пожалуйста, давай все бросим и сбежим, — забормотал Илья, лихорадочно касаясь губами чужих щек, носа и лба. — Я не могу, ты же знаешь.       Тоска в чужом голосе резанула по живому. Илья закусил губу и зажмурился, чтобы не зайтись в обиженной детской истерике прямо здесь. У Саши ведь родные, финансово зависящие от него. Саша не мог их оставить. Это Илья предпочитал сбегать от всего в этой жизни. Его не держало здесь ничего, кроме привычки к комфорту и эфемерных связей с окружающими. Это глупо, но Илье тайный побег под руку с любимым казался решением всех проблем и сказочным приключением. И плевать, что обсуждая это, они пришли к выводу, что такая авантюра слишком сложна и почти невозможна. Хотя, Илья был уверен, при сильном желании Саша смог бы подобное провернуть. Только у Ермолаева был якорь в Москве и ему не хотелось стирать себя из жизни других, как Илье. Яцкевич понимал, что стоит в этом вопросе прислушаться к Ермолаеву, потому что тот прав, а его желание вновь неправильное и неуместное.       Поэтому Илья лишь опустился ниже и сдернул одеяло с чужого обнаженного тела. Саша податливо откинул голову и слегка развел ноги. Яцкевич обвел языком темный след внизу живота от укуса, оставленного накануне, согнул чужую ногу в колене, отвел ее в сторону и припал губами к внутренней стороне бедра.       Саша был громким и открытым. Поэтому зажал себе рот ладонью, призывно приподнял бедра и сжал волосы Ильи в кулаке. С Ермолаевым Илья наконец смог отпустить себя, попробовать что-то непривычное, открыть новые грани. Саша действительно психолог. Сумел подобрать нужные слова, надавить и подсадить Илью на крышесносное удовольствие. Яцкевич становился все более и более зависимым от Ермолаева, и это ломало кости, лишало дыхания и затуманивало рассудок.       Илья провел ладонью по Сашиному полувставшему члену несколько раз и обхватил губами головку. Коснулся языком уретры и надавил, вызывая непроизвольную дрожь чужих бедер и сладкий стон. Опустился ниже, вбирая до конца, втянул щеки. Замер, специально дразня. Ермолаев забормотал что-то под нос, дернулся в попытке получить разрядку побыстрее и требовательно потянул Илью за волосы.       Яцкевичу было все равно на собственное возбуждение. Саша, плавящийся в его руках, умоляющий быть быстрее, горячий и возбужденный, был самым сильным наркотиком. Это создавало острый контраст с тем Ермолаевым, который в обычной жизни мог легко продавить и заставить следовать своей воле, а теперь таял в чужих руках и отдавал себя полностью, без остатка. Илья давно заметил у того странную тягу к чему-то темному, до чего сам Яцкевич дотронуться тогда боялся. Уж слишком часто определенные мотивы мелькали в их разговорах. Особенно в тех, которые были про то, что Илье нужно научиться проявлять агрессию, принять ее и подчинить себе.       Илья начал двигать головой, старательно втягивая щеки, используя по возможности язык, и лениво текущие мысли окончательно покинули голову, оставив в сознании только солоноватый привкус на языке и приглушенные стоны Саши. Ермолаеву много времени не понадобилось, чтобы кончить Илье в рот, когда тот взял особенно глубоко и коснулся чужих яичек кончиками пальцев. Яцкевич проглотил все до последней капли, довольно улыбнулся и потянулся к Саше за поцелуем, чтобы разделить с ним его вкус.       Они целовались долго, неспешно, пока у обоих не кончился в легких воздух. Саша потянулся к члену Ильи, но Яцкевич ловко перехватил чужую ладонь и оставил легкий поцелуй в уголке губ. — Я сам справлюсь. Иди лучше завтрак готовь, у меня съемки через два часа. — Слушаюсь и повинуюсь, — закатил глаза Саша, но руку послушно убрал.       Илья также подметил, что в постели тот на удивление покладист. Воображение услужливо рисовало разные картинки, но собственная неуверенность и стеснение тормозили, не давали насладиться властью полностью. Да и зная Сашу, Илья просто ожидал момента, когда тот сам заведет об этом разговор и предложит что-то сумасбродное.       Яцкевич потянулся, встал с кровати и подошел к шкафу. Он был возбужден, но не настолько, чтобы не дотерпеть до дрочки в душе. Саша, привычно бормоча что-то под нос, ушлепал в сторону кухни готовить свою фирменную яичницу. Илья же прислонился лбом к дверце и улыбнулся, наверное, слишком счастливо. Рядом с Саней было хорошо. Яцкевич чувствовал себя защищенным и любимым. Мысли не пожирали так сильно, как обычно, да и Ермолаев был надежной опорой. С ним можно было все обсудить, поделиться страхами и проблемами, получить подходящий совет. Саша, как бы банально это не звучало, принимал Илью таким, какой он есть. И это было ошеломляюще нежно, ласково и волнительно.       Илья бы хотел остаться в этом моменте навсегда, прокручивать его, как заевшую пленку. Жаль только, что это было невозможно. Стоило только схватить телефон и окунуться в мир новостных пабликов и чатов с друзьями, становилось понятно: этот бешеный, ревущий мир разорвет их маленький неспешный мирок на части. Поэтому Илья спрятал его как можно дальше от чужих глаз, сделал своим самым большим секретом, хоть и понимал, что расплата за такую шалость потом будет очень жестокой и болезненной.

***

      Илья смаргивает видение из прошлого и старается не чувствовать себя слишком чужим. Его местонахождение здесь — чистая случайность, затянувшаяся шутка и откровенное издевательство. Лиза подпирает щеку ладонью, широко зевает и лениво мешает ложкой хлопья. Илья ощущает себя дураком, решившим, что ему есть место в размеренном семейном утре. Саша наливает две чашки кофе, выключает плиту и поворачивается к Яцкевичу. — Ты завтракал?       Вопрос будничный, но отчего-то ставящий в тупик. Илья обычно завтракает. Его РПП — единственная проблема, с которой он смог справиться. Конечно, она не ушла бесследно, и перед какими-то мероприятиями или важными съемками требуется приложить немало усилий, чтобы не голодать, но Илья держится. Яцкевич тяжело вздыхает, запускает ладонь в волосы и жмурится. Он проспал и опаздывал к Саше, поэтому на еду времени не было, но это не значит, что Илья сделал это намерено. — Я так и думал. Садись, — в чужом голосе мелькает недовольство, а на стол опускается тарелка с омлетом.       Яцкевич некоторое время стоит в ступоре, а потом неуверенно отодвигает стул. Опускается на него и впивается взглядом в еду. Это не половина Сашиной порции. Саша готовил на двоих. В груди что-то болезненно сжимается, и Илья не понимает, от чего именно. От заботы? От того, как хорошо Ермолаев его знает? Или от того, что Саша не верит, что Илья может быть нормальным? — Спасибо, — неуверенно отзывается Илья и берет в руки вилку.       Лиза фыркает, сдувает непослушные пряди со лба и как бы случайно пинает Илью по коленке. Тот шипит и недовольно смотрит на ребенка. Лиза же показывает ему язык, бросив взгляд куда-то за плечо Яцкевича, видимо, чтобы проследить, не заметил ли отец. Илья, не очень понимающий, как вести себя с детьми, не находит ничего лучше, чем пригрозить ей кулаком.       Это немного странно, но Лиза его отчего-то недолюбливает. Яцкевич уверен, что это никак не связано с Кирой или Сашей, просто девочка выросла озорной язвой, любящей издеваться над окружающими. Больше всего на разных дружеских встречах достается Корешу и старшему сыну Парадеевых. Теперь список пополнил Илья, до этого старавшийся держаться как можно дальше от семьи Ермолаевых. Скорее всего так произошло, потому что тот видится с Лизой в последнее время слишком часто.       Вообще-то Илья, начавший сближаться с Сашей, не думал о том, что выстраивать отношения придется и с его дочерью. Общение с Ермолаевым первую пару недель напоминало ходьбу по минному полю: непонятно, каких тем касаться можно, а каких нельзя. Со временем стало проще. Они открывались друг другу заново, разговаривали на болезненные темы, делились новыми увлечениями и интересами, рассказывали о своих достижениях за последнее десятилетие. Илья узнавал Сашу так, словно они до этого вообще не были знакомы, перестраивал его образ у себя в голове. Ермолаев на самом деле не особо изменился. Лишь достиг какого-то нового уровня принятия и похуизма к происходящему. Спокойный, расслабленный, иронизирующий надо всем, Саня явно живет свою лучшую жизнь. Недавно выступал с новым альбомом в Москве и сейчас готовится к очередному сезону подкастов. Занимается спортом, стримит и вновь раздумывает о получении диплома психолога.       Тему их расставания они, разумеется, не поднимают. Лишь мягко и плавно обходят ее. Илья, старательно игнорирующий тот факт, что любовь к Саше никуда уходить не хочет, а лишь крепнет с каждым днем, благоразумно отмалчивается, боясь открыть ящик Пандоры. Ермолаев же, судя по всему, действительно считает, что Илья его отпустил. Яцкевич называет это маленькой победой, потому что от Саши скрыть что-либо очень сложно.       А еще Саша действительно помогает. Мягко и ненавязчиво. Илье стало чуть легче дышать, существовать одному в давящей пустоте квартиры и сниматься в масштабных роликах ребят. Он все еще плывет по течению и не уверен в завтрашнем дне, но уже не находится на грани панических атак при мыслях о будущем и одиночестве. Только вся эта картинка собственного личностного роста рушится об один маленький и, Илья надеется, незначительный факт. Саша вновь стал его идеей «X».       Илья не считает дни, часы и минуты до их следующей встречи, нет. Не вздрагивает от каждого входящего сообщения или звонка в надежде, что это Саша. Он просто живет в вечном сравнении и воспоминаниях. Илья ощущает себя испуганным котенком из мема на фоне вертолетов. Из-за навязчивых мыслей, терзавших его днем, и снов, где у них все хорошо, которые по пробуждению ощущаются пыткой и самым тяжелым кошмаром, Яцкевич чувствует себя измученным. Его все чаще посещают мысли о снотворных, но, наверное, лучше искоренить проблему, чем пытаться скрыть ее и запрятать еще глубже. Илья верит Саше, который говорит, что избегание не закончится ничем хорошим. Возможно, Яцкевичу приглянулась идея довести себя до ручки, дотронуться до дна, чтобы оттолкнуться от него и жить дальше без мыслей о том, как в далеком двадцать пятом году он проебал Ермолаева. Только что-то подсказывает, что он потерпит в этом сокрушительную неудачу, поэтому Илья пока что ждет. Ждет, сам не зная чего. Знака, совета, случайно подвернувшегося способа справиться с этим.       Вот и сейчас Илья старательно отгоняет мысль, что Саша до сих пор помнит размер порции, которую Яцкевич обычно съедает, и смотрит на Лизу. Та, как только Саша сел за стол, подуспокоилась и принялась качать ногами, продолжая изредка задевать коленку Ильи ступней. Яцкевич поджимает губы и молчит, не желая устраивать из-за такой мелочи истерику. Он отчего-то ощущает себя любовником, которому надо найти коннект с ребенком его партнера.       Так-то у них с Лизой могли быть неплохие отношения. Та увлекается аниме, рисованием и вязанием браслетов, проявляет интерес к камерам папы. Только за те пару раз, что они пересеклись в съемной двушке Ермолаева, и один киновечер за «Унесенными призраками» Илья понял, что максимум, который он может получить, — это двадцать минут без тычков, пинков и обзываний. Саша, если и замечал, то делал дочери замечание, а на Илью смотрел с молчаливым осуждением, поэтому свою войну Яцкевич с Лизой стараются вести тихо и незаметно. — Пожалуйста, прекрати, — спокойно, но твердо просит Илья, когда Лиза особенно больно попадает по коленной чашечке. — Ты о чем? — невинно интересуется девчушка и прикладывает все усилия, чтобы ударить еще сильнее. Саше с Кирой стоило отдать ее на борьбу, а не на рисование.       Илья шипит и хватается за коленку, поджимает губы и смотрит зло. В груди болезненно острая обида и презрение к самому себе, что не может противостоять девятилетке. У него была слишком большая разница в возрасте с младшим братом, чтобы не быть его примером для подражания, а со спокойной и занятой собой старшей сестрой сильных конфликтов не было. В школьных компаниях его тоже никогда особо не трогали, поэтому что делать с обижающим его ребенком Илья понятия не имеет. Однако, это достаточно глупо, потому что ему через три года сорок. Яцкевич мало того, что не имеет права ее воспитывать, так и не воспринимается Лизой, как авторитет. Это усложняет ситуацию и вызывает желание пожаловаться Саше, но стукачество как будто последнее, что он должен делать. Особенно, если хочет с ребенком хотя бы нейтральные отношения. Илья вздыхает и сдается, рассудив, что Саша охотнее поверит своем чаду, а не бывшему, поэтому молча утыкается в свою тарелку.       Лиза, однако, успокаивается. Илья сильно сомневается, что здесь обошлось без сурового Сашиного взгляда, но проверять не хочет. Настроение стремительно падает, а в груди противно ноет. Почему ему так важно понравиться дочке Саши, который для него всего лишь друг, если на остальных детей в его окружении ему плевать? Виноваты ли в этом глупые мысли и картинки о том, что не разойдись они десять лет назад, то так же вместе завтракали бы на кухне, а потом один из них отвозил их общего ребенка в школу или детский сад? Возможно. Илья в принципе находит печальным осознание того, что Саша был единственным человеком в его жизни, с которым он был бы не против воспитывать ребенка. — Спасибо, — Лиза вытирает рукавом пижамы рот и спрыгивает со стула. — Иди собирайся. Потом позовешь меня, чтобы заплестись, — в голосе Саши строгие нотки, от которых у Ильи бегут мурашки. Яцкевич ненавидит себя за то, что находит его тон возбуждающим. — Хорошо, — Лиза огибает Илью по дуге, целует отца в щеку и убегает в часть квартиры, не попадающую в поле зрения из кухни.       Яцкевич провожает ребенка взглядом и машинально облизывает губы. Атмосфера неуловимо меняется, становясь слишком интимной для десяти утра воскресения. Желудок Ильи скручивает от странного волнения. Саша откладывает телефон в сторону, озорно улыбается и насмешливо произносит: — Я чувствую себя плохим психологом и отцом, когда вижу, как тебя кошмарит Лизок. — Я просто не считаю нужным ругаться с ней, — морщится Илья и тянется к овощной тарелке. — Это воспитание. Пока ты не докажешь свой авторитет, она продолжит над тобой измываться. — Я думал, ее отец ты, а не я, — беззлобно огрызается Илья и тут же замолкает. Мысль о том, что они с Сашей могли бы растить Лизу вместе, вспыхивает фениксом и порождает чересчур много «а что если?». Илье хочется огреть себя по голове за такое и запретить думать о подобном. Слишком опасно и больно. — Так и есть, но она видится с тобой слишком часто в последний месяц, чтобы начать подвергать твой авторитет сомнению. Тем более, у Киры через пару недель день рождения и, — Саша замолкает, хмурится и делает усилие, чтобы произнести имя нового парня своей бывшей жены. — И она хочет съездить в отпуск с Сережей, так что прости. Нас теперь будет трое. — Она меня сожрет, — кисло отзывается Яцкевич.       Лиза звучит как причина, почему Илье стоит помахать Саше ладонью, сказать спасибо за почти полгода восстановленной дружбы и исчезнуть. Ермолаев, судя по блеску в глазах, очень доволен сложившимися обстоятельствами, и Илья не уверен: тот кинет его на растерзание дочери и будет молча наблюдать за бесплодными попытками Яцкевича выйти с Лизой на контакт или будет помогать им обоим находить общий язык. Илья не особо воодушевлен этой идеей, но ради Саши он приложит максимум усилий. — Илюш, ты даже не пытался, — Саша смеется слишком нежно, встает из-за стола, ставит грязную посуду в раковину и закатывает рукава свитшота. — Я помою, — получается слишком резко. Илья тут же морщится и добавляет уже спокойней: — Ты обещал Лизе помочь.       Щеки опаляет смущенным румянцем, потому что ласковое «Илюша» дурманит рассудок. Так не должно быть. Плевать, что он «Илюша» для семьи и всех друзей, что Саша тоже имеет право так его называть. Просто для Яцкевича такое обращение от Сашеньки слишком интимное и выбивающие воздух из легких. Сложно в такие моменты держать в голове мысль, что все давным-давно кончилось. Они две разведенки, как шутит Данила, всего лишь составляющие друг другу компанию и помогающие пройти через бракоразводный процесс. Их романтические отношения остались в далеком прошлом. Они теперь просто друзья.       Илья убеждает себя в том, что он просто дурак, отчаянно цепляющийся за прошлое. Убеждает себя в том, что не влюбляется заново. Саша может быть грубым и задиристым, но это всегда сочетается с трогательной нежностью и внимательностью. Он может случайно обидеть, задеть за живое, но потом всегда извинится, исправится и подробно обсудит ситуацию.       Саша до сих пор считывает Илью на раз-два. Все его тревоги, переживания, страхи и проблемы вновь делятся напополам с Ермолаевым. Яцкевич повзрослел и теперь сам первым идет на контакт, тянется обсудить болезненное, потому что рядом с Сашенькой он готов собственноручно себе живот вспороть, лишь бы подышать еще немного одним кислородом вместе. Между ними сейчас все, как в далеком двадцать третьем году, когда они еще не ступили на эту кривую запретную дорожку. Прикосновения, общие приколы, доверие и помощь.       Илья проглатывает вместе с остатками омлета вопящую в сотый раз за утро мысль, что друзья не ведут себя так, словно они состоят в браке последние лет пять, и встает со стула. Саша стоит рядом с раковиной и смотрит на него с прищуром. Изучает, понимает Илья. Он, стараясь подавить панику, подходит ближе и несмело улыбается. Не думать о том, что они почти касаются плечами и бедрами, невыносимо сложно. — Не думал подстричься? — ласковый шепот обжигает ухо, а осторожное прикосновение к волосам посылает мурашки по коже.       Илья задыхается. Саша, словно так и надо, заправляет отросшую русую прядь за ухо и не думает отходить. Это хуже самой страшной средневековой пытки. Илья мучительно краснеет, опускает голову и не может заставить себя повернуться в сторону Саши. Рука предательски дрожит, когда он тянется к крану, открывает воду, а потом берет губку. — Эм, новый этап? Эксперименты? — неловко бормочет Илья и все же косится на Ермолаева.       Ну не ведут себя так друзья. Не стоят близко, обжигая чужое тело мыслью о жалких миллиметрах между ними, не впиваются взглядом в профиль настолько жадно, пока в соседней комнате собирается ребенок. Сердце в грудной клетке, кажется, вот-вот сломает ребра, и Илье хочется, чтобы Саша его поцеловал и они забыли о той давней ссоре. — Тебе идет, — хрипит Ермолаев и все же делает шаг назад. Стоит пару секунд молчаливым призраком и неспешно покидает кухню.       Илья облизывает пересохшие губы, судорожно сглатывает и умывается водой, не обращая никакого внимания на намокший ворот белой футболки. За шумом воды и крови в ушах разговор Ермолаевых слышится непонятным гулом. Не впервые за это утро у Яцкевича мелькает мысль, что стоило Сашу послать. Тот написал вчера вечером, сказал, что дочь останется у него на ночь, и он был бы рад, забери их Илья с утра на машине. Подбросить Лизу до соседнего района, где у нее в одиннадцать утра кружок по рисованию, а потом вместе отправиться на съемки к Парадеевичу. Илья, конечно же, согласился, потому что не думал, что все будет так сложно и нервно. Он мог бы оправдать это преодолением собственных страхов, стеснительности и неловкости, но Сашино поведение никак не вписывалось в эту схему, а лишь ломало и расшатывало ее.       Яцкевич жмурится до рези в глазах, втягивает сквозь сжатые зубы воздух и старается успокоиться. Его мутит, и отчаянно хочется выблевать только что съеденное. Илья считает до десяти и запрещает себе думать об этом, пока не окажется в безопасном полумраке своей квартиры с Ари под боком. Выключает воду, вытирает посуду и выходит в коридор.       Там сильно пахнет любимым Сашиным ароматом от Tom Ford «Tobacco Vanille». Лиза стоит рядом с надутыми щеками и в смешной котячьей шапке. В ее ладошках зажат плюшевый серый заяц с розовым ухом, который Саша выиграл в тире, когда ей было около трех. Рядом кучей лежат детский рюкзачок с вещами, папка с рисунками и пакет с Ozon'а, который, судя по торчащей Лешиной толстовке, был Сашиным. Кореш вроде кидал свою кофту в рюкзак Ермолаева, когда они разъезжались после празднования Нового Года, а потом, видимо, забыл забрать. Саша возится с ботинками рядом. Илья вздыхает, вытирает влажные ладони о джинсы и тянется к куртке. — Илья, а папа не разрешает мне садиться вперед, — дует губы Лиза и дергает Яцкевича за футболку. — Правильно. Ты еще маленькая, — Илья бросает неуверенный взгляд на довольно улыбающегося Сашку и испытывает резкое желание прибить того. Все-таки выбрал метод стравливания, сучка такая. — Неправда. Мне скоро десять, — для наглядности девчушка показывает растопыренные ладони и вызывает у Ильи мягкую улыбку. Все же Лиза была забавной, когда не пыталась отбить ему колени. — Но не двенадцать, — Илья отворачивается, притворяясь, что занят поисками автомобильных ключей по карманам, чтобы ребенок переключился на Сашу.       Это слишком неловко. Никто из его друзей и не думал оставлять на него детей. А даже если такое и случалось, то рядом находилась Каролина, за спиной которой можно было спрятаться. Но с Сашей такое не прокатит. Ермолаев с улыбочкой выставит Илью перед собой и будет наблюдать за его страданиями в научных целях.       Уже в лифте Лиза переключается на беззаботный разговор о школе и предстоящем кружке. Илья не знает, чувствует он облегчение или дискомфорт. С одной стороны, ему больше не нужно поддерживать неловкую беседу, а с другой он вновь ощущает себя безликим соседом с этажа выше, оказавшимся с Ермолаевыми в лифте случайно, или личным водителем, которому нужно отвести шефа и его дочь по делам. Возможно ли, что в его непонимании как себя вести, виноваты отношения с отцом, с которым в детстве почти не общался? Илья не знает, да ему это не особо-то и важно. Он все еще не видит в прекрасной картинке будущего рядом с собой детей и готов сделать исключение только для Лизы. Потому что это важно Саше, а Яцкевич его уже однажды подвел.       Они останавливаются около бело-голубого здания школы, Илья прощается с Лизой, и Саша выходит, чтобы ее проводить. Яцкевич устало вздыхает, складывает руки на руле и опускает голову. Глаза слипаются, голова тяжелеет, а мысли путаются, становятся единой вязкой массой. Этой ночью ему снились мутные картинки их с Сашенькой прошлого. Свидания, смазанные поцелуи, их совместные ночи и следующие за ними утра. Илья проснулся разбитым, потерявшим связь с реальностью и задыхавшимся в остром одиночестве. Яцкевич не знает, так пагубно на него влияет Саша или то, что он теперь открытый и уязвимый, не скрывающий себя настоящего за маской лживых отношений.       В любом случае, вновь прекращать общение с Сашей он не планирует. Это боль давняя, закостенелая, как перелом, полученный в юности и ноющий при смене погоды. С Сашей тепло, спокойно и понятно. Ермолаев стал его стабильностью, домом, и Илья не хочет покидать его по своей воле. Он вздрагивает, когда хлопает дверца, сонно моргает и поднимает взгляд на Сашу, в чьих волосах тают январские снежинки. — Снова плохо спал? — Да. Опять какая-то чушь снилась.       Ермолаев наслышан о его проблемах со сном. Илья не рассказывает, что снится, лишь врет, что не помнит. Мол, картинки яркие, обрывочные, но смазанные. Саня кивает, шутит, что вот еще немного и он с точностью хирурга полезет копаться в травматичных моментах Илюшкиной жизни. Тот слабо улыбается и соглашается. Он не уверен, что расставание с Сашей стало его главным травмирующим событием, причиной навязчивых снов, но Яцкевич и не разбирается в психологии так хорошо, как Ермолаев, поэтому может ошибаться.       Илья трет лицо ладонями, меняет адрес в навигаторе и поворачивается к Сане. Это невозможно. Тот, по ощущениям, сейчас выжжет в нем дыру своими внимательными льдисто-голубыми глазами. — Извини, что с дочерью пристал. Не хочу стать для нее призраком, каким был для меня батя в детстве, — Саша не скрывает сочащуюся кровавым соком боль, и Илья благодарен ему за неожиданную откровенность. — Нормально все, не переживай. Как ты говоришь? Личностный рост? Может, мы с Лизой за время отсутствия Киры в Москве станем лучшими подружками, — отмахивается Илья и выезжает с парковки. — Она бывает несносной. Как и ты, — в чужом голосе скользит недовольство с явным намеком на излюбленную в последнее время Сашей тему.       Илья закатывает глаза и не может сдержать глупой улыбки. Саша любитель юлить, поднимать множество неприятных тем разом, чтобы человек на одной из них все же споткнулся, а Ермолаев получил свое. Яцкевич не может не признать чужой правоты. Саша, всегда склоняющий к поиску истины и корня проблемы, последние недели две просит Илью купить себе хотя бы снотворные. И это звоночек. Яцкевич отнекивался в надежде, что все пройдет само, но потом резко стало хуже. Из-за извечной сонливости он стал рассеянным и медлительным, да и соображать стало труднее. А потом случилась бессонница, закончившаяся панической атакой и звонком Андрею в слезах, потому что тот был первым, кому Яцкевич смог дозвониться. — Ладно, хорошо, я поищу врачей, если ты поговоришь с Лизой, — пытается найти выгоду Илья, прежде чем окончательно сдаться.       Потому что ему нужна передышка. Он отчаянно нуждается хотя бы в неделе настоящей жизни без мыслей о прошлом. Потому что Илья до смешного близок к тому, чтобы влюбиться в «новую версию» Саши. — Окей, — безропотно соглашается Ермолаев и дергает ремень безопасности. — М-м-м, ты смотрел то аниме, что я тебя советовал? — спрашивает Илья в попытке перевести тему на что-то более легкое и приятное, чтобы выдохнуть и перезагрузиться перед съемками, на которых ребята с гейскими шутками снова не будут давать им с Сашей прохода. — Пф, я даже мангу прочитал, — фыркает Саня, вызывая у Яцкевича теплую улыбку, и пускается в объяснения.