Не теряй меня никогда

— Не дергайся.       Лиза требовательно тянет Илью за отросшие пряди, и тот может лишь мужественно сцепить зубы. Их отношения выровнялись, но это не отменяет одного: язык любви Лизоньки — издевательства. Прямо как у ее отца. — Можно понежнее? — просит без особой надежды Яцкевич. — Нет. Они иначе вылезают из косички, — жалуется девочка и пихает пяткой Илью в плечо. — Резинку.       Илья молча протягивает сидящей на спинке дивана Лизе ярко-розовую резинку, и та завязывает ему левую косичку, переходящую в хвостик. Вот кто действительно оценил его отросшие по плечи волосы, так это Лизок. Она резво скатывается со спинки, требовательно хватает Яцкевича за щеки, вертит его голову из стороны в сторону и удовлетворенно кивает. — Не как у мамы, но сойдет.       У Лизы все лицо в блестках, осыпавшихся с накрашенных детскими тенями век, розовая помада на губах и испачканная фиолетовым лаком футболка с единорогом. Илья знает, что выглядит не лучше. Сегодня ее жертва — он.       Лиза почти всегда проводит выходные с отцом. Илье просто нравится приезжать и участвовать в их маленькой семейной жизни. Во время Кириного отъезда девчонка прикипела к нему и теперь с нетерпением ждет вечера суббот. Илья, чтобы не отнимать ребенка у отца, приезжал через выходные. Они ужинали вместе, смотрели аниме или мультики, а иногда даже гуляли. Сейчас Саша был занят. Он уже полчаса обсуждал что-то с продюсером, пока Илья оказался вынужден развлекать Лизу.       Набор детской косметики был подарен на восьмое марта дядей Сережей и привел Лизу в восторг. У девчушки появилась идея фикс — стать визажисткой, поэтому сейчас она пытается накрасить всех, кто находится рядом чуть более пяти минут. Под раздачу однажды попала даже Фокси. Саша показывал Илье фотографию, и с несчастной мордой собаки это сочеталось немного абсурдно. Яцкевич все еще чувствует себя странно, участвуя в жизни чужого ребенка. Даже если это минимальное вмешательство такое, как четыре-пять часов раз в две недели.       Илья трет нос, смаргивает слезы и попавшие в глаза блестки. Лиза, насколько он понял, сделала ему такой же макияж, как себе, только еще обклеила лицо какими-то стразами, и те теперь неприятно стягивают кожу. Яцкевич бросает мимолетный взгляд на костяшки с оставшимся на них розовым глиттером. — Ну, где папа? — недовольно тянет Лиза, прижимается к Илье и кладет голову ему на плечо. — Давай подождем еще десять минут, и, если не придет, то я схожу его позову.       Илья ненавидит себя за щемящую нежность к Лизе и то, что успел привязаться к ней. Он обнимает ее одной рукой, ерошит волосы, распущенные для красоты, и пытается отвлечь детское внимание на собственную историю из молодости. Лиза слушает внимательно, изредка зевает, почти не задает никаких вопросов, а потом подозрительно затихает. Илья не сразу понимает, что девчушка, убаюканная размеренным рассказом и утомленная активным днем, уснула, свернувшись у него под боком клубком.       Он продолжает поглаживать Лизу по спутанным волосам и бросает растерянный взгляд на часы. Почти девять. Сработали внутренние часы, хотя по выходным, как знает Илья, ей разрешено ложиться ближе к десяти. Яцкевич тоскливо мажет взглядом по телефону, оставленному на кофейном столике — до него сейчас он явно не дотянется — и переводит взгляд на остановленную паузой цветастую картинку аниме, которое они планировали досмотреть по Сашиному возвращению. Бездумно впивается в нее глазами, позволяя редким мыслям окончательно покинуть разум.       Пока Саша днем возил Лизу в парк аттракционов, Илья был на тренировке по теннису и встречался с Данилой и Парадеевичем. Они обсуждали, как сказал Гориллыч, «чисто теоретическое» спортивное шоу для ютуба. Саня же загорелся этой идеей настолько, что, Илья подозревает, Даня уже не отвертится. Если, конечно, окончательно не скинет задумку на Санька. Данила ушел с ютуба лет пять назад, сделав выбор в пользу работы фитнес-тренером. Он продолжает изредка появляться в роликах друзей или на стримах, но полноценно возвращаться в эту отрасль не желает. Потом Илья встретил на машине Ермолаевых, и перед точкой назначения они все вместе заехали в магазин за сладостями и продуктами для пасты на ужин.       Саша появляется бесшумно, и Илья инстинктивно вздрагивает. Тот улыбается, быстро фотографирует их на телефон, опускается на корточки и для равновесия кладет ладонь на коленку Яцкевича. Илья лишь устало прикрывает глаза. Боже, он точно живет в симуляции счастливой семейной жизни, только ему забыли об этом сообщить. — Кисунь? — Сашин голос ласковый и нежный, когда он осторожно касается Лизиной руки. Яцкевич лишь отстраненно вспоминает, как Ермолаев таким же тоном много лет назад уточнял что-либо у самого Ильи. Лиза ворочается, жмется ближе к Илье и утыкается в его руку лбом, пачкая темно-синюю кофту блестками. Ребенок явно не желает просыпаться, а мысль о том, что Илье стоило бы притвориться спящим, тут же отметается с едва-ощутимой вспышкой стыда. Саша в извинении поджимает губы и обращается уже к Яцкевичу. — Я сейчас влажные салфетки принесу.       Ермолаев возвращается быстро, занимает прежнюю позу и осторожно стирает косметику с лица дочери. Илья возобновляет поглаживания, чтобы Лиза не проснулась, пока внимательно наблюдает за чужими действиями. Саша вообще-то должен был взять Лизу на руки и унести в свой кабинет, где у него стоит шкаф с выдвижной кроватью, но тот достает новую салфетку и тянется к лицу Ильи.       Илья рад, что в груди ничего не колит, а чувства притуплены. Он словно наблюдает сквозь покрытое инеем оконное стекло за сценкой на ночной улочке. Сашины прикосновения легкие, нежные. Яцкевич закрывает глаза, погружается в транс. Потеря тепла ощущается остро, словно выдергивают нож из бока и заставляют обжигающую кровь течь по замерзшей коже. Это отрезвляет, накрывает с головой реальностью и разбивает воображаемые, полные трогательной любви образы. Илья растерянно моргает, пытается сопоставить вымысел и правду и замечает, как Саша осторожно берет Лизу на руки.       Илья сглатывает, жмурится и отгоняет блекнущие образы. Сколько бы он не притворялся, последние два-три месяца мысли о них с Сашей становятся все громче. Илья же научился, переступая порог Ермолаевской квартиры, вешать на них темное покрывало и делать вид, что их нет. Это, наверное, неправильно, но зато безопасно.       Саше вновь удается застать его в врасплох прикосновением к плечу и прогнувшимся диваном рядом. — Не хочешь остаться на ночь? — Ермолаев смотрит внимательно, а голос ласков, словно перед ним Лиза, а не Илья. Внутри Яцкевича что-то оглушительно трескается, выбивая из легких весь воздух. — Таблетки дома, — Илья стыдливо отводит взгляд в сторону и снова жмурится до ослепительно-белых пятен перед глазами.       Дышать почему-то становится сложно. Илья горбится, прячет лицо в ладонях и позорно всхлипывает. Он не выдержит слов о том, что это уже зависимость. Потому что Саше не объяснить, что Илья зависим на самом деле от него, а снотворные так, легкий способ справиться. Просто Саша не в курсе, что Илья знает исток всей это проблемы. Знание — значит действие, решение. А решать Илья ничего не хочет. Он столько лет жил во лжи и иллюзии, что сейчас, став относительно свободным, готов себя уничтожить, лишь бы заполучить еще один вечер рядом с Сашей и Лизой без жужжащего роя мыслей. А таблетки так хорошо справляются с этим. Делают сознание приятно-мутным и пустым.       Врать себе о том, что он снова погряз в Сашеньке, Илья не собирается. Тем более, эта любовь спокойная, не требующая ничего взамен. Она существует где-то внутри, приятно согревает и не жаждет взаимности, как та, рвущая ревностью и больной одержимостью сердце на кучи лоскутов. Ему просто нужно следить за собой, чтобы не спалиться. И это уже не вопрос того, что о нем подумает Саша. Это уже вопрос того, что Саша потребует от него действия, а Илье очень нравится жить так. Утопать по уши в работе, тренировках, аниме, а потом глотать две или три таблетки снотворного и отключаться от этого мира, как выдернутому из розетки старому компьютеру.       Единственный минус — Илья, как старый компьютер, перегревается. Он загнан, как породистый бегун, и вот-вот упадет. Яцкевич не запрещает себе думать, анализировать и приходить к новым выводам, он просто старается избегать повтора одной и той же заевшей пластинки. Илья чувствует странный сбой в работе своего тела и мозга, когда сон под таблетками становится навязчивой идеей, руки трясутся, стоит только выдавить пилюли из блистера, а истерики и мысли о собственной ничтожности становятся слишком частыми.       Саша молча притягивает его к себе, обнимает и опускается спиной на диван. Яцкевич безвольно ложится следом, слишком слабый для сопротивления. Илью трясет, легкие рвутся на части, с губ слетают сиплые всхлипывания, а пальцы отчаянно хватаются за чужую домашнюю футболку, пропитанную запахом вишневого геля для душа. Яцкевич жмется ближе, не стесняется уткнуться носом в ложбинку между Сашиным плечом и шеей. Тот же успокаивающе гладит по спине, расплетает одной рукой Лизины косички и начинает массировать голову.       Самое странное в нынешних истериках Ильи это то, что они пустые. Если раньше это были слезы боли, обиды, вины, ненависти или страха, то сейчас осталась лишь всепоглощающая усталость от всего происходящего. Ему просто хочется прекратить плакать, вытереть слезы и пойти по жизненной тропинке дальше. Но это сложно. Особенно, когда начинает жутко сильно болеть голова, а тело становится ватным и пропитанным стыдом.       Илья не знает, сколько времени прошло, но ему все же удается взять себя в руки. Яцкевич до противного крупно дрожит, а Сашина футболка под щекой, он чувствует, до мерзкого мокрая. Илья порывается встать, но Ермолаев держит крепко, поэтому остается шмыгать заложенным носом, заглушать вину, стыд и смущение и готовится к, наверняка, сложному разговору. — Расскажешь?       Сашина просьба звучит слабо, без особой надежды на положительный ответ. Илью от осознания, что Ермолаев позволяет ему сбежать от больной темы, ступорит. Это ощущается странно, ведь тот должен был надавить, подтолкнуть его к препарированию собственной души. Илья всхлипывает, неосознанно сжимает зажатую в кулаке футболку сильнее и стыдливо жмурится. Если Саша захотел сделать шаг назад, оставить между ними чуть больше пространства, то Илья его сократит и снова окажется с Ермолаевым лицом к лицу. Он не позволит им вновь стать чужими друг другу людьми. — Ты скажешь, что я дурак, — сипло выдавливает Илья и облизывает пересохшие губы перед горькой тирадой. — Не скажу, клянусь, — в Сашиных словах сталь и решимость, от которых по позвоночнику Ильи бегут мурашки. — Я соврал, когда… Когда сказал, что не помню своих снов, — Яцкевич замолкает, позволяя Саше сказать что-либо, но тот молчит, и Илья заставляет себя продолжить. — Мне снились мы. Когда еще не расстались. И… Я не мог спать… Нет, не так. Засыпал я, вроде как, легко, но абсолютно не высыпался… Сны мучили… И они мешали общаться с тобой, потому что я все сравнивал с прошлым. Твои интонации, твое поведение, твои привычки. Я не хотел этого… Оно само происходило. Я не знаю почему… Но с таблетками стало легче, — Илья делает судорожный вздох и жмется ближе, будто хочет спрятаться от болезненной правды или прилипнуть покрепче на случай, если вдруг оттолкнут. — Я стал спать без снов. И мысли… Их стало в разы меньше. Типа, так нельзя, я знаю, но как же, сука, проще. И я очень-очень боюсь, что без них все вернется на круги своя. Что если я пропущу один прием, мне станет хуже. Потому что ты мой друг, Саш. И я не хочу терять наш… Прогресс?.. И общение с Лизой тоже…       Илья честен. До предела честен. Он даже не соврал, что не любит Сашу. Просто умолчал, опустил этот момент в надежде, что Ермолаев не заметит, концентрируясь на том, что Илья назвал его «другом», а не как-либо иначе. — Почему ты не сказал раньше? — голос Саши глухой, слова тягучие, и Илья мгновенно считывает, что тот погружен в себя, анализирует что-то свое. Они знают друг друга слишком хорошо. — Это глупо просить тебя вернуться ко мне спустя столько лет. Да и, — голос обрывается, и приходится сглотнуть ком в горле, чтобы извлечь хоть какой-нибудь жалкий звук. — Я все так же не готов дать тебе все то, что ты просил. Наша дружба слишком хрупкая сейчас, и мои проблемы могут надломить ее. — Мне кажется, ты просто не понимаешь, Илюш. Это ты сделал каминг-аут, а не я. Да, не перед публикой, но я не думал об этом даже, когда расстался с Кирой. Просто посчитал ненужным. Ты открылся первым, когда я все время твердил, что сделаю это первее, — Ермолаев замолкает, собирается с мыслями, продолжая медленно выводить кончиком пальца на чужом плече узоры. — Если я правильно понимаю, то все твои мысли были о нас «прошлых»? То есть… Ты все еще не отпустил… нас?.. — Да, — глотает горькую микстуру правды Илья. — Это как больная одержимость. Порочный круг, который смогла разорвать только Каролина, уйдя от меня к Ане. Подтолкнула меня тем самым разобраться в себе. И наша дружба… Это то, что мне так необходимо. Просто… Все смешалось в кучу, и я уже не могу справиться. Я стараюсь решать проблемы, но их все больше, и они уже грозятся раздавить меня, — Илья впивается ногтями в ладонь, лихорадочно подбирает слова так, чтобы не окрасить их откровение ложью. Ему нужно успокоить Сашу, показать, что все не так плохо, что он не безнадежен. — Зато я понял, что разлюбил тебя. Просто слишком много последствий. — Ты знаешь, что я тебе скажу, — отвечает спустя, кажется, вечность Саша. — Знаю, — легко соглашается Илья.       Его схема «выживания» медленно накрывается медным тазом, но пока есть просвет, он повременит с психологом. Хочется растянуть больную, рисуемую где-то на заднем плане мыслительных процессов фантазию. Илья живет настоящим, просто глупая иллюзия об их «долго и счастливо» подпитывается сладкой болью, придает загадочности и дарит Яцкевичу смысл существования. Пока работают снотворные и неохотно ищется другой смысл жизни, Илья потянет кота за хвост еще немного. Тем более, ему кажется, что он близок. Вернуться в диджейство, окунуться в хаотичную атмосферу ночных клубов, может, найти там кого-то. Все это его встряхнет, добавит в жизнь красок, сдвинет Сашу и Лизу с центра его приоритетов. Все это мелькает в его мыслях все чаще, и Илья даже один раз открыл сайт по поиску работы. Это уже достижение.       Он шмыгает носом и прерывает затянувшееся молчание, наверное, глупым, но таким нужным вопросом. — А ты, Саш?.. Ты справился? — Да. Тяжело было первый год. Я все еще чувствовал сильную вину перед Кирой. Я же… Сначала изменил ей, а потом, получается, тебе. Закроем глаза на то, что ты «разрешил», — в Сашином голосе мелькают ироничные нотки, и Илья невольно усмехается. — Я думаю, у нас с Кирой все хорошо было первые лет пять-шесть после рождения Лизы. А потом… Потом я почувствовал какое-то сильное внутреннее желание окончательно отпустить любовную историю с вами двумя. Я начал много думать, анализировать и… Понял, что последние года два не любил ни ее, ни тебя. В романтическом плане. В дружеском я вас обоих до сих пор очень сильно люблю и ценю. Мне так пиздецки тебя не хватало. Я иногда смотрел на какие-то успехи Лизы, писал о них ребятам, получал от них поздравления… И чувствовал, как не хватает такого от тебя. Наверное, поэтому, я сейчас такой открытый с тобой. Касаюсь без причины, делюсь всем, что есть в жизни, провожу так много времени. Знаешь, как с Кирой до нашего развода. Она замечательная, все поняла сама. Мы просто сели, обсудили. И она призналась, что тоже давно остыла ко мне. Мы развелись только потому, что она наконец встретила мне достойную замену. Да, было сложно и больно, но мы справились… Я не знал, что для тебя это такой ад, который длится до сих пор. — Я сам виноват. Ты же был прав, когда сказал, что хуйня это все с бегом от самого себя, — Илья закрывает глаза, замолкает и вслушивается в размеренное Сашино дыхание и сердцебиение. Облизывает губы и решается. — Чисто теоретически… Мы, как пара, вообще без шансов на будущее, да? — Думаю да, — мычит задумчиво Саша и даже не пытается скрыть сомнение в собственном ответе. — Я правда разлюбил тебя, но… Я тоже думал о том, что сейчас у нас могло бы получиться. Просто каков шанс, что без того опыта мы были бы теми, кем являемся сейчас?       Илья согласно «угукает». После разговора становится спокойнее. Саша просто подтвердил то, что Илья давно осознавал внутренне. Отказ, на удивление, не вызывает острой тоски и боли. Просто печальное принятие, толчок к тому, что нужно найти что-то, что сможет перекрыть его любовь к «новому» Саше. «Старого»-то он и правда разлюбил, найдя в нынешнем Ермолаеве слишком много притягательных черт. Да и называть влюбленностью то чувство, поселившееся в каждой клеточке его тела, язык уже давно не поворачивается. Это скорее всего будет очередная ошибка Ильи, но ему жизненно необходимо поискать кого-то другого. Хотя бы для секса или глупых попыток в свидания. Может, кто-нибудь сумеет въесться в его сердце сильнее Саши.       У Ильи никого не было со времен Саши и, ну, не то чтобы он сильно страдал от этого, погруженный в страдания о бывшем. Недавно Яцкевич все же начал рассматривать интрижки, как жизненный опыт, которого у него не было со времен студенчества. Тем более, нужно же позабавить Лешу историями друга, пустившегося во все тяжкие в года кризиса среднего возраста. — Я теперь в черном списке на появление здесь или нет? — спрашивает Илья, когда чувствует привычные признаки конца истерики. Яркий, так и не выключенный свет режет глаза и вызывает тошноту, а от мысли, что нужно встать, становится еще хуже. — Да нет… Лиза не поймет, если ты вдруг пропадешь, да и я снова буду скучать. Просто разберись уже с этим, Илюх. Не будь как маленький. Тем более, это уже сильно выходит за рамки «нормы». Это длится лет десять и, судя по всему, становится только хуже, — Сашин голос меняется, словно он выныривает с океанского дна, и наполняется ласковой заботой и тревогой. — Сильно хуевит? — Да пиздец, — Илья закрывает рот ладонью, когда Саша аккуратно вылезает из-под него, а желудок делает кульбит. Хочется, если честно, сдохнуть.       Саша выключает свет, и Яцкевич озабоченно хмурится, когда тот молча покидает комнату. Саня, однако, вскоре возвращается с пледом, мягкой подушкой, стаканом воды и двумя пачками таблеток. Плед и подушка летят в ноги, а сам Саша осторожно опускается на край и выдавливает из блистера таблетки. Илья приподнимается и щурится, стараясь разглядеть в отсветах все еще включенного телевизора названия препаратов. Удивленно приподнимает бровь, заметив до боли знакомую марку снотворного и обезболивающего. — Я предполагал, что однажды ты останешься у меня на ночь, — как можно пренебрежительнее бросает Саша, но Илья знает: тот так прячет смущение. — Спасибо, — голос Ильи плавится от щемящей сердце робкой радости. Саша заботится и думает о нем.       Руки трясутся, когда он не с первой попытки сгребает таблетки с Сашиной ладони. Морщится, запивая их водой. Приступ тошноты и сильное головокружение сопровождают запрокидывание головы. — Часто так? — как бы невзначай интересуется Саша, меняя жесткую диванную подушку на ту, что принес из своей спальни. — В последнее время да, — бормочет Илья, без сил падая обратно.       Глаза слипаются сами собой, а усталость накрывает тяжелым пуховым одеялом. Перед тем, как провалиться в тяжелый сон, Яцкевич смутно чувствует, как Саша накрывает его пледом, подтыкает углы, целует в лоб и недовольно бормочет: — Боже, горишь же весь. Вот упертый пиздец. Хотя б таблетки поменял, раз побочки такие тяжелые.

***

      Илья брызнул холодной водой в лицо и поднял взгляд на свое уставшее отражение. Если присмотреться, то становились заметны бледные синяки под глазами. Илья недовольно поджал губы, провел влажными ладонями по волосам и вышел из ванны. Голова гудела, а ноги отказывались работать должным образом. Сегодняшние съемки действительно оказались испытанием на выносливость.       В спальне царил полумрак, разбавляемый лиловым свечением светодиодной ленты под потолком. Саша любил синие и фиолетовые оттенки, Илья подметил это давно. Сам Ермолаев вытянулся вдоль кровати и все еще не спал. Ждал его, Илью. Приятное тепло расплылось по телу, губы тронула смущенная улыбка. Илья осторожно опустился рядом и ласково коснулся Сашиных волос. — Я люблю тебя.       Тихий шепот разрезал сонную тишину, окутал их щемящей интимностью момента. Саша поднял на Илью потерянный взгляд и тепло улыбнулся в ответ. — Ух ты. Я словил окончательную дереализацию или ты так рад, что я принес деньги обратно в семью?       Его хриплый голос и смех пробежались мурашками по коже Ильи и ласково сжали горло, лишая возможности сделать полноценный вдох. Илья усмехнулся и первый потянулся к чужим губам. — Глупость. Просто я правда тебя люблю.       Щетина кололась, и Илья разрывался между недовольной просьбой о бритье и комплиментом о сексуальности. Сашины слова о них, как о семье, плавили сердце, порождали глубоко внутри какую-то совершенно новую вселенную. Конечно, Саша сам будет решать, куда свои деньги потратить. Илья честно проиграл, закрыв глаза дольше, чем на десять секунд. Саша честно продержался дольше остальных.       Яцкевич, несмотря на небольшие проблемы в их отношениях, был действительно счастлив. Сашка мягко потянул Илью на себя, заключая в крепкие объятия. Поза неудобная, но им обоим было плевать. Ермолаев шумно дышал Илье в плечо, пока тот водил пальцем по контуру татуировки с Алишером. — Илюш, ты же знаешь, что не должен был сдаваться так рано? — Саша говорил спокойным и тихим тоном, который пробирался под кожу подобно мелким букашкам. Илья недовольно поджал губы, закатил глаза, но промолчал. Ермолаев через время продолжил. — Хотя бы в тройке остаться, как в кубе. Или попросить кого-нибудь… Да того же Джетнайза побыть ведущим вместо тебя.       Илья тяжело вздохнул, потянулся к Сашиной ладони, сжал ее и переплел чужие пальцы со своими. Саша переживал, помнил тот разговор после куба. Илья же смирился. Давно и со всем. С тем, что с Сашей они будут прятаться ближайшие пару лет точно. С тем, что никогда им не связать друг друга узами брака. С тем, что общество всегда будет против них. С тем, что сам Илья никак не мог поговорить об этом даже с Каролиной, которая все прекрасно поняла без слов и молча отошла в сторону.       Илья — жалкий, и он все еще не был готов прыгнуть с обрыва в пропасть. Заголовки новостей пугали, гомофобия окружающих загоняла в угол, а мысль о том, как они отличаются от остальных пар, была холодным металлом пистолета у виска. Илья иногда думал о том, что проще все это было бы закончить или даже не начинать.       И дело, наверное, было не только в том, что он закрытый гей, играющий натурала, но и в самом Саше. Илья просто-напросто не соответствовал. Да, Яцкевич был чуть богаче и успешнее, но при этом таким пустым внутри. Пока Саша напоминал беспрерывный химический процесс, в котором все бурлило, кипело и рождало новое, Илья был застоявшимся болотцем, полным трухлявых бревен. Ермолаев постоянно работал над собой, развивался, приходил к новым выводам и становился лучше. Илья же занял комфортную нишу, в которой его признали, а старания окупались и были важны людям. Менять такой образ жизни отчаянно не хотелось.       Но ему было важно удержать Сашу, поэтому перед Яцкевичем стоял выбор между комфортом и неудобной правдой. И он действительно планировал двигаться вперед. Начать с честного разговора с Каролиной и закончить каминг-аутом обществу. Медленно, с трудом, но выбраться из этого болота, в котором он увяз по горло. Потому что мысль о том, что Саша оставит его и вернется к Кире, душила и жгла внутренности. Илья до ужаса боялся быть брошенным и совсем чуточку ревновал. Казалось, что никто никогда не любил его так же сильно, как Ермолаев, и уже никогда не полюбит.       Илья заворочался, прижался к Саше ближе и закусил губу. Пора было перестать об этом думать и насладиться чужой компанией. Завтра новые съемки, на которых их ожидают только мимолетные прикосновения и слишком правдивые шутки. — Я думаю о съемках гостфакерс осенью. Потом, может, и правда выйду к более камерным форматам. Но я не уверен, Саш… — Илья почувствовал, как Ермолаев обнял его сильнее, но это было не важно. Воспаленный мозг ощущался раскаленной магмой, грозящей сжечь всего его сознание. Следующие слова стали горькой правдой, болезненно сорвавшись с языка. — Я уже давно не интересен зрителям. — Илья, — Саша злился. Он разжал руки, закопошился и навис над Ильей, когда тот безвольно перекатился на спину. — Ты самый добрый, отзывчивый, креативный и красивый человек, которого я когда-либо встречал. А то, что тебе пишут в комментариях — полный бред. Завидуют, потому что не могут так же.       Ермолаев смотрел прямо в глаза, и Илья задыхался не в силах отвести взгляд. Яцкевич знал, что для Саши его собственные слова — истина, и Илья им вроде бы тоже верил. Но ему было мало. Саша — один, а аудитория Эксайла — многомиллионная. Илья прятал это в наиболее темных уголках подсознания, зарывал в самые глубокие ямы, но ему были нужны одобрение, признание и похвала. И он боялся, что однажды ради них сорвется и потеряет себя в одобрительном гуле серой массы.       А еще Илья боялся, что Ермолаев однажды посмотрит на него под другим углом и поймет: Яцкевич мерзкий, противный, изъеденный мелочной жаждой признания. Илья обнял себя руками, втянул живот и поджал губы. Его тело — извечный повод для шуток. Яцкевич бы хотел снова стать худым. Он даже пошел на теннис. Ведь это до жути очевидно: худых и красивых любят больше. И однажды Саша осознает, что нет ничего привлекательного в его оплывшем лице, складках на животе и толстых ляжках. Илья судорожно втянул ртом воздух. Он так ждал и боялся момента, когда голубые глаза окрасятся отвращением. И нужно было что-то делать, но это так сложно. Проще забываться в еде и работе, а потом с ненавистью смотреть на себя в зеркало и мечтать об изменениях.       И в этом был весь Илья. Он неуверенный, отчаянно цепляющийся за окружающих, до тошноты и головокружения боящийся и ненавидящий перемены. Саша — его маяк, спасительный якорь. Ради Саши Илья действительно был готов меняться. Только тому Яцкевич нравился и таким, как сейчас. Саша позволял Илье быть уродливым и сам с удовольствием тянул из него все самое гнилое и вонючее.       Сашины губы на шее отвлекли, заставили вздрогнуть, а пальцы судорожно впиться в чужие обнаженные плечи. Илья откинул голову назад, выгнулся, пока Ермолаев скользил ладонями по полным бокам Яцкевича, покрывал его лицо и шею ласковыми поцелуями. Саша шептал какие-то смущающие слова, но Илья их не слышал за шумом собственной крови в ушах. — Ты правда меня любишь? — спросил Илья, потянув Сашу за волосы, чтобы отвлечь от себя, взглянуть в его поплывшие от усталости глаза. — Да, — тот не колебался ни секунды, но Яцкевич лишь отрицательно мотнул головой. — Саш, я же… Я же так ничего и не сделал. Я никому ничего не рассказал. Я тяну тебя на дно. Мы с тобой потонем, — слова были судорожные, рваные, тяжелые. Они окутывали их с Ермолаевым ядовитым газом отчаяния, рвали тонкий шелк счастья, становились петлями смерти на их шеях.       Саша молчал. Смотрел серьезно, но в его глазах было то же болезненное понимание: Илья, скорее всего, прав. — Мы встречаемся только полгода. Ну, чуть больше. Это нормально, что у нас первый кризис в отношениях. И… Ты, наверное, был прав. Я слишком давлю, а ситуация в стране шаткая, нам может прилететь за это очень сильно. Пока глупо рисковать. Давай подождем еще полгода и к первой годовщине… Сделаем что-нибудь, — Саша гладил его по щекам, пока Илья лениво выводил пальцем узоры на чужом боку и гадал: кого из них Саша пытался убедить? — Не жалеешь, что бросил ради меня Киру? — Нет, не жалею. Я люблю тебя. Я счастлив. Просто… Мы оба устали. Перед сном всегда думаешь о самом плохом. С утра все будет казаться лучше, поверь мне. И… Мне тоже страшно, — Саша опустился рядом, закинув ногу и руку на Илью, уткнулся лбом ему в плечо и замер. — Спокойной ночи, — тихо отозвался Илья, приняв к сведению чужие слова. Они оба устали, измученные испытаниями на сон. Хотелось просто отдаться Морфею и больше ни о чем не думать, как бы сложно это не было. — Спокойной.       Саша уснул быстро. Тихо сопел в чужое плечо, пока Илья перебирал его темные пряди дрожащими от усталости пальцами. Яцкевич тоже был счастлив. Просто предчувствие чего-то плохого, надвигающегося тяжелой грозовой тучей, нависало над ним, грызло внутренности и сворачивало их в узел. Саша признался, что тоже боится, и это стало ответом на вопрос: почему тот сдался и уже не так активно требовал от Ильи признания перед друзьями. Это, наверное, было тревожным звоночком, но он почему-то успокаивал.       С Сашей Илья отчего-то становился эгоистом, которому не хотелось делиться Ермолаевым ни с кем. Ни с друзьями, ни со зрителями, ни с его семьей, ни даже с бывшей девушкой, служащей для них прикрытием. Илья прикрыл глаза и постарался отвлечься. После сна все темные мысли как по щелчку испарятся и позволят дальше жить нормально. Сегодня у них выходной на отоспаться и провести время друг с другом. У них с Сашенькой этого времени слишком мало, чтобы ссориться из-за всякой ерунды или омрачать все мыслями о том, что будет в далеком и туманном будущем. Пока что у них и правда все было хорошо. И Илья надеялся, что так и будет, что его мозг просто по больному зациклен на самом печальном исходе. Саша ведь его действительно любил и никуда уходить не собирался.

***

      Сон отпускает тяжело. Словно осьминог, опутавший своими склизкими щупальцами все тело, связавший по рукам и ногам, мешающий дышать и нагоняющий липкий ужас. Илья не вскакивает, не кричит. Просто широко распахивает глаза, жадно ловит ртом воздух и судорожно царапает свою грудь. Он мокрый и дрожащий с мутной пеленой перед глазами.       Ему снилось прошлое. Опять. Забавно, что это было утро после съемок «Кто последний уснет». Илья и забыл тот душащий усталостью, сомнениями, страхами и тревогами разговор. Наверное, потому что он был не первый и не последний. Да и редко они тем летом об этом разговаривали. Действительно счастливы были. Это ближе к зиме у них все полетело.       Илья жмурится, глотая слезы, бессильно стекающие по щекам, и переворачивается на бок. Пора перестать об этом думать. Нужно попытаться уснуть. Он зарывается носом в подушку, пахнущую Сашей. Знакомая смесь из его любимого шампуня, духов и чего-то мускусного. Илья обнимает себя руками, отчаянно желая, чтобы рядом был Ермолаев. Тот бы успокоил, подарил Илье чувство безопасности и позволил дышать во всю мощность легких.       В груди зияющая пустота, пожирающая все внутри. За окном до сих пор темно, но у Ильи все зудит от желания поскорее сбежать из Сашиной квартиры. Сейчас, ночью, Яцкевич — натянутый нерв, который вот-вот лопнет. Он тихо скулит и сворачивается в клубок, чувствуя подступающую к горлу истерику.       Ему нужен Саша. Просто, чтобы тот улыбнулся, потрепал по волосам и сказал, что все хорошо. Он любит Сашу, и его устраивает быть всего лишь другом. Это акт мазохизма, потому что мысли потом всегда громче. Потому что дотронуться хочется безумно, но нельзя. Саша теперь вне зоны доступа, которая так необходима Илье. Илья не хочет переступать эту грань необдуманным поступком, потому что это наказание. Наказание за то, что он был слишком эгоистичным и жадным. За то, что не смог дать Саше нужного, достичь его уровня. За то, что сам оттолкнул и все разрушил.       Разум тонет в паутине страха и ужаса, потому что резко пришло осознание: он вновь не соответствует. Вновь тормозит, не особо желает двигаться дальше, пока Сашина жизнь все так же кипит и играет новыми красками.       Илья трет слезящиеся глаза, старается сесть как можно тише и бросает взгляд на электронное табло часов. Полчетвертого утра. Рано. Хотя Саша, может, даже еще не лег. Только вот проверять совершенно не хочется. Ермолаева и так слишком много в жизни Ильи. Саша — паразит, поселившийся тринадцать лет назад в его голове и до сих пор отравляющий разум и тело. Илье бы от него избавиться, да только не получается никак. А теперь еще и не хочется. Уж слишком сильно Яцкевич привык так жить, бок о бок с ядом.       Илья покачивается, когда встает. Хмурится, пытаясь решить, что делать дальше. Тихо доходит до туалета, потом до кухни, чтобы набрать воды, и там замирает. Прислушивается, чувствуя, как начинает бешено колотиться сердце в груди. Руки дрожат, когда он тянется к кухонному шкафчику, где хранятся лекарства. Илья чувствует себя вором, грабящим дом, пока хозяин спит в своей постели, или маленьким ребенком, в тайне таскающим конфеты с вазы на столе, пока мама варит суп.       От самого себя становится мерзко, но Илья успокаивает себя тем, что это абсолютно нормально. Эти же таблетки Саша купил для него. Поджав губы, он смотрит на блистер в руках, проводит пальцами по нему. Нет одной таблетки. Шумно сглатывает, игнорируя дрожь по всему телу, когда выдавливает еще две. Или лучше все-таки три?       Мотает головой и шипит на самого себя. Нет. Нельзя. Если Саша дал ему одну, значит, так написано в инструкции. А если Илья уже давно пьет бóльшее количество, значит, что-то с ним не так. Мелькает мысль, что он все сильнее зависим от снотворного и скоро оно перестанет действовать. Эта догадка пугает до ужаса и прошибает холодным потом все тело. Он чуть не роняет стакан, когда запивает две таблетки. Ему хочется принять все же три, так, для подстраховки, но с выпитой ранее получилось бы четыре. Илья не особо разбирается в медицине, чтобы определить степень опасности такой дозы. Да и случайно получить передозировку в гостях у бывшего, где еще и ребенок находится, желания особого нет. Яцкевич прячет лекарства в аптечку и старается поставить ее так же, как было раньше.       Илья возвращается в гостиную также тихо, как и уходил, с удовольствием ощущая, как выравнивается сердцебиение. Ложится, натягивает одеяло до подбородка и слабо улыбается. Спокойствие и свинцовая тяжесть сонливости окутывают и дарят блеклое нездоровое наслаждение.       Интересно, Саша будет доволен, если Илья за завтраком поднимет тему о желании смены деятельности? Посоветует ли что-то? Поддержит? Будет ли рядом? Илье кажется, что да.       Такие мысли приятно согревают и убаюкивают. Дыхание выравнивается, и сознание плавно отключается от реальности, даря желанное забвение.