кто сердечко сжёг до дыр, где в аптечке нашатырь

Федор Иваныч сначала на Игоря думает. – Игорёк, – говорит расстроенно. – Ты помягче в огороде-то. А то как слон в посудной лавке. Клубнику Ленкину затопчешь – она обоих нас в грядки повтыкает. Ну хочешь, сам тебе нарву? Игорь огород ещё и не видел толком – вообще ничего не успел увидеть за первые сутки на прокопенковской даче кроме полога на веранде и талмуда по криминалистике под головой – ну слаще на нем спится, тёть Лен. Поэтому подозрения принимает как вызов. Июнь стоит в зените – клубникой пахнет, разогретым чернозёмом и стоячей водой. Игорь заканчивает третий курс академии, сваливает со всеми учебниками из душного Питера на зелёную дачу к Федориванычу – и не может надышаться кратковременной свободой. Действовать надо, пока тёть Лена ни сном ни духом о затоптанных подло грядках. Благо и нарушители себя долго ждать не заставляют. Вкусная, видимо, клубника. Игорь – курсант полицейской академии, потомственный мент, как любит выражаться дружбан Игнат гордо, и просто человек с несправедливо запятнанным именем. Поэтому по следу идёт со всей ответственностью, мимо аккуратных кустов крыжовника, мимо подвязанных томатов, до клубничной грядки, и – как по расписанию – хрустит ветка. Потом ещё одна. И голос, шепеляво-радостный: – Бери, бери! Да хуй с ним, Кирь, быстро срываем и дёру! Малявки, опознает Игорь мрачно, когда выныривает из-за куста, шпана деревенская. От него особо не уворачиваются – то ли не успевают среагировать, то ли не видят смысла. Игорь ловит за ворот ближайшего хулигана, встряхивает мрачно: – Документики предъявите, гражданин. Незаконное проникновение на частную территорию, изъятие частной собственности. Ордерочки имеются? По огороду, в междурядьях мелькают пятки – сваливают, драпают детки, с визгом, с хохотом. – Блять, – выдыхает тот, кого Игорь поймал. Сердито так, ни капли испуга – Игорь даже умиляется такой безнаказанности. – Ну нормально ваще? Он ворчит недовольно, когда Игорь встряхивает за шиворот – для профилактики – уклониться пытается, как дворовый кошак, усердно ускользающий от ладони. Макушка светлая, глазищи наглые. – О, физический контакт. Я, может, несовершеннолетний, дядь. – И уже ворюга, – восхищается Игорь. – Кому звоним, жалуемся, мамке, папке? – Папке, конечно, – пацан встряхивается, косится на руку Игоря на своем вороте. – Он будет рад пообщаться. Чё, скучно тебе, сельский Бэтмен? – Уже нет, – делится Игорь радостно. Дитё поджимает губы недовольно. У него сережки в обеих мочках – по блестящему гвоздику в каждой – и кроссы вызывающе белоснежные для загородной грязищи. – Ты ж такую движуху с братишками подвёз. Оформим сейчас быстренько, в отделение отвезем. Обычно действует. На питерскую-то шпану. – Пугай, – соглашается пацан радушно. – Пока не убедил. Тут всё вообще-то общее, в этом вашем загнивающем поселочке, не? Природа, мать её. Коммунизм. В чужом огороде-то, думает Игорь мрачно. – Лет тебе сколько, коммунист? – С какими целями интересуетесь, дяденька милиционер? – он хихикает, ойкает недовольно. – Да не тряси ты, так расколюсь. Шестнадцать мне. Кирилл Гречкин. Погуглишь? Или папкино удостоверение показать? Папкино. Вот оно что. Про прокурора Всеволода Гречкина в жёлтой питерской прессе не писал только ленивый. Вот уж точно живое доказательство того, как пылкая любовь к деньгам может стать одновременно и причиной пятен на репутации, и поводом для ее скоропалительного очищения. Деньги, власть, связи – и вот он, Игорь, стоит в черноземе по щиколотку держит за шиворот сынишку Гречкина, золотого мальчика, по которому явно плачет ремень, и который в одночасье может стать его билетом на скоростной вылет из академии. А впрочем. Наверное, на билет этот он уже наскреб. За шкирятник-то. Игорь встряхивает его снова – напрашиваться так напрашиваться. Кирилл вроде не возражает, вздыхает только, послушно болтаясь в захвате. – Я представился, я вежливый. А ты кто, местный шериф? Не увидел корочек. Вообще не помешало бы что-то по делу сказать, но Игоря сбивает с толку сам факт: пацан не боится. Более того – смотрит на него как-то странно. Оценивающе. – Отпусти, а? Мне больно, я нежный. Игорь морщится, разжимает пальцы – живи, ворюга. Кирилл встряхивается как щенок, поправляет футболку картинно, но не убегает. Наоборот – вытягивает ещё одну клубничину с грядки, кусает сочно, не отводя взгляда. – Ну скажи, кто ты? Рик Граймс? – он вглядывается секунду в лицо Игоря, вздыхает разочарованно. – Не шаришь, да? – Можно просто «ночной кошмар», – сообщает Игорь дружелюбно. – А если для папки-прокурора спрашиваешь – Игорь Гром, мне скрывать нечего. Кирилл фыркает, стреляет глазами. Фразу про батю мимо ушей пропускает. – Ну, фамилия у тебя, конечно, не чтобы втихаря жить. Сам придумал? И чё, прям реально мент, ментяра ты, Гром? Замашки у тебя такие. Характерные. Игорь вздыхает. Не среагировать. Не сорваться. – Тебе всю биографию выложить? Катись давай колобком. – А, ну, мент так мент, красавчик, чё, – Кирилл пожимает плечами, тянется за новой клубникой – да расслабься ты, заплачу я за ваши вонючие ягоды, сколько, двести, триста? – А то меня батя всё пихает – иди в юристы. А мне не в кайф. Не то чтобы я не хочу по батиным стопам, дорожка-то протоптанная. – Это по батиным стопам ты решил клубнику воровать? Кирилл оценивает. Вскидывает темные брови, хихикает коротко – смело, смело, Гром. – А ты че, никогда не воровал? Чужие сердечки не в счёт. – Чего ты, Игорёша, – Федор Иваныч размешивает бодро картофельный салат в миске, крошит зелень, щурится в сторону окна. Вечереет – так, по-сельски мягко: воздух уже не горячий и густой, а прохладный, пахнущий дымком от самодельного мангала в огороде и влажной землёй. Тёть Лена хлопочет у плиты, колдует над тушёными кабачками – Игорь всеядный так-то, но кабачки бесят. – Тихий ты какой. По учебе заскучал? – Ну? – Кирилл смотрит исподлобья, кроссовком ковыряет грядку с брезгливой заинтересованностью. – Свободен я, начальник? Нет состава преступления. Или ещё потрындим за жизнь? Игорь шагает ближе. Кирилл дёргается – чуть-чуть, почти незаметно. Но дергается, отодвигается подозрительно – чё ты, дядь, ну, дистанция, дистанция. – Дерзкий ты, – вздыхает Игорь. – Не лупят дома, да? – А ты – скучный, – хмыкает Кирилл. – Но симпатичный. Честно. Даже с такой рожей, как будто ты три года подряд не высыпался. Так чё, я свободен? – А этот, – говорит Игорь вяло. Тёть Лена смотрит осуждающе, как он нехотя ковыряется в кабачках. – Гречкин-младший. Он тут часто по огородам шарится? Они замолкают оба, переглядываются. – Клубнику у вас таскает, – бормочет Игорь. Надо ж объясниться как-то. – Дома не кормят его, что ли? – Ты его не трогай, – говорит тёть Лена мягко. Она даже причину вопроса не выясняет, просто предупреждает сразу. Федор Иваныч руки на столе складывает, смотрит встревоженно. – Не связывайся, Игорёша. Мало ли чего. Сейчас тронешь – а завтра его папаша по всем инстанциям жалобу пошлёт. У тебя практика, учёба… не надо. Игорь кивает – не надо, тёть Лен, не надо. И правда. Нахрен ему проблемы. Летом-то.