Неделя на двоих (и пара трупов в придачу)

Всё началось с бутылки, которую никто не должен был открывать. Но кто мы такие, чтобы вести себя разумно?

11 сентября 2000 г. Где-то на опушке. Вероятно, Ирландия. Возможно, ад. — Да чтоб тебя, Уизли, и всю твою рыжую династию с потрохами! — рявкнул Гарри Поттер, со всей мощью моральной отравы, которой его снабдил семилетний стаж выживания с Волдемортом. — Ты сказал «налево»! Налево, блять! А тут, мать его, снова болото! — Я думал, оно высохло… — всхлипнул Рон, стягивая ботинок, который насквозь пропитался илом и болотной жижей. — Ты думаешь задницей, Рональд. Мы в какой-то ирландской жопе мира, без палатки, без еды, без магии, и, о да, без карты! И если меня сожрёт злобный гном с националистическим уклоном, знай — я приду к тебе призраком и обоссу твой свадебный торт. — Но я не женюсь… — пробормотал Рон. — И правильно делаешь! — взвыл Гарри, от души заехав по кусту.

***

1 сентября 1999 г. Магическая юридическая палата Великобритании, подземный зал №4, Министерство магии, Лондон. Зал напоминал яму для жертвоприношений. Только жертва — в костюме от «Мэнди и Сыновья» и с лицом, в котором сквозила скука вперемешку с высокомерием. Он даже не пытался скрывать, насколько ему плевать. — Драко Люциус Малфой, — прозвучал голос с верхней трибуны, — вы признаны виновным в пособничестве режиму Волдеморта, в соучастии в оккупации Хогвартса и угрозе государственной стабильности магического сообщества. Пауза. Такая, будто даже в суде надеялись, что он сейчас покажет хоть тень раскаяния. Вместо этого Малфой закатил глаза — почти лениво, почти театрально. Третий раз за день. — Ввиду возраста, сотрудничества со следствием и показаний ряда свидетелей защиты, мера наказания определяется как: один год обязательной отработки в Министерстве магии под надзором Управления Аврората. Без права апелляции. Кто-то в зале чихнул. Возможно, один из старших авроров с похмелья. Малфой не сдвинулся ни на дюйм, только угол его рта едва заметно дрогнул. Он не собирался спорить, но мысленно уже прикидывал, сколько бутылок огневиски понадобится, чтобы пережить «вежливое изнасилование системой», как назвал бы это Блейз.

***

12 сентября 2000 г. Галстуки лежали в строгом порядке, которому позавидовал бы любой судебный клерк. Тёмно-графитовый. Чёрный с едва заметным узором. Тёмно-зелëный. Антрацитовый. Тот, с серебристым срезом, который приходил на помощь, когда нужно было связать руки ведьме, просившей «пожёстче». Драко склонился ближе, прищурился. Всё ещё недостаточно презрительно. Он не просто подбирал галстук — он выбирал, в чём ему сегодня быть ироничной местью системе. И, по совместительству, последней занозой в заднице Аврората. — Последняя неделя, — пробормотал он, поправляя ворот. — Последняя. Грëбаная. Неделя. Через семь дней его досье закроется. Санкции — сняты. Контроль — прекращён. Он больше не будет «вечно виноватым наследником, которого общество оставило жить из гуманизма и скуки». Он будет свободен. И он уже знал, что сделает первым: завалится к Блейзу в Италию, где белая рубашка нужна лишь затем, чтобы красиво лежать на полу, пока ты раздвигаешь бёдра прекрасной латиночки. Будет жарить красивых молчаливых ведьм, которые не знают слова «идеология», но точно знают, как встать на колени, не задавая вопросов. Будет пить виски цвета адской карамели, курить сигару, которую Блейз назовёт «гнилым пенисом капитализма», и нежиться под солнцем, заслоняя глаза от блеска собственной безнаказанности. Может даже женится. На сутки. Для развлечения. А может, заведёт кошку: хищную и наглую — как его жизнь после оправдания. Но в Министерстве он появился, как завещано — молча, красиво и с видом человека, которого не ебут ваши приказы. Главный зал — вестибюль, галерея, фойе, как ни назови его, хоть «место, где умирает надежда» — гудел, как улей с недосыпом. Лифты, сотрудники, совы, мокрые плащи. И он почти добрался до спасительного подъёма, когда из толпы выполз Бенджи или Бэзил… или Брайан, одним словом — человек, которого Драко искренне никогда не хотел знать. — Малфой! — восторженно вякнул бедолага. — Ты только послушай! Вчера у нас была просто вакханалия в Зале Реестров. Финансисты притащили эль, а ведьмы из Отдела Магических Перевозок устроили конкурс на скорость: кто быстрее избавится от мантии… Драко не моргнул. Он не дышал. Он просто смотрел на него, как смотрят на размокшую газету в лужах Лютного переулка — с лёгким отвращением и без малейшего интереса. — …а я, прикинь, оказался у неё дома, а у неё, значит, аквариум с жабами, и она мне говорит… «Заткнись», — подумал Драко. Просто вырви себе язык и проглоти. Это будет честнее. Слава Мерлину, лифт добрался до нужного этажа раньше, чем этот жалкий спектакль достиг кульминации. Он вышел — и почти сразу врезался лбом в самолично воздвигнутый памятник «аврорскому молчанию». Потому что хрен его прошибёшь, и смотреть приходится снизу вверх. — Бруствер, — коротко кивнул он. Кингсли, всё такой же непроницаемый, как мрамор на надгробии, не поздоровался. Только махнул рукой. — Кабинет. Сейчас. Есть дело. Драко на автомате сделал пару шагов… и в душе взвыл. «Дело» в его жизни означало только два варианта: либо дерьмо, либо дерьмо в обёртке из протокола. Он пригладил лацкан, чуть потянул галстук — тот сидел идеально. Ну хоть что-то в этом дне под контролем. Он снова напомнил себе, как проживёт первую неделю на свободе: вино, женщины, Блейз — не обязательно в этом порядке. Рубашка — расстёгнута, сигара — под настроение. И чтобы никто, ни один хуй из Министерства, больше не произносил в его сторону слова «задержитесь». — Последняя неделя, — повторил он, входя в кабинет. — Просто продержаться. Не выебать кого-то в коридоре и не ударить себя табуреткой. Хотя… было бы эффектно. Кабинет главы Аврората. 9:03. Уровень 2. Министерство магии, Лондон. Драко вошёл в кабинет, как входят в место, где тебя обычно ждут протокол, допрос и, возможно, лёгкая пощёчина судьбы. Он не ожидал увидеть женщину. Тем более, сидящую спиной к нему, в идеально скроенном жакете и с таким каскадом кудрей, что его первая мысль была нецензурной, телесной и откровенно одобряющей. Она сидела перед Бруствером — изогнутая, сконцентрированная, безмолвная. Он сразу отметил волосы. Такие накручивают на кулак. Такие тянут, когда хочется слышать «ещё». Такие — не забываются. Может, Министерство не так уж ошиблось в этот раз, — промелькнуло лениво. — Может, это мой подарок на выход. Секс и свобода. Свобода и секс. Может, я даже… Женщина обернулась. Её взгляд врезался в него, как проклятье, исполненное по всем юридическим стандартам. — О, блеск, — выдохнул он, обречённо кивнув в знак приветствия. — Грейнджер. Все мысли о кудрях испарились. Как и респект к Министерству. Из всех ведьм, которые могли сидеть в этом чёртовом кресле… …Вселенная, ты, сука, дождалась последней недели, чтобы впихнуть мне её? Гермиона выглядела иначе, не такой, как он её запомнил. Холоднее. Строже. Уже не «я всё знаю», а «я — закон». И всё же… лицо, от которого хотелось выть, спорить и трахаться — не обязательно в этом порядке. Когда-то давно Высшие силы, возможно, оберегали нас от совместной работы. Но теперь, похоже, решили просто взять попкорн.

***

Кингсли не поднял взгляда по окончании нудного монолога. Он уже знал, что происходит в голове Малфоя, и, судя по напряжённой линии челюсти, терпел это, как язву — с достоинством, но на грани убийства. — Вам всё понятно? — спросил он спокойно. Даже слишком. — Ой, — Драко развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и чуть подался вперёд, улыбнувшись, как человек, который не просто опоздал на казнь, а ещё и заказал себе кофе по пути. — Я прослушал, дорогой. Повтори. У Гермионы дёрнулся глаз. Кингсли вздохнул так, будто проиграл партию в шахматы с собственной совестью. — Пропал артефакт, — отрывисто произнёс он. — Очень старый, очень опасный. Кольцо. Принадлежало ведьме по имени Сибиллина Арктала — отшельнице, проклятой прорицательнице. Короче, древняя полусумасшедшая, которая под конец жизни разговаривала только с зеркалами и кошками. Но колдовала она так, что шарахались даже ирландские оборотни — а они, между прочим, в полнолуние орали ей серенады. Так вот, — Кингсли поморщился, прикладывая пальцы к виску, и продолжил. — Кольцо усиливает магию носителя, но с каждым днём сводит его с ума. Обостряет чувства. Стирает тормоза. И за пару дней превращает в мешок с нервами, истериками и галлюцинациями. Подарочек, в общем. — Прелестно, — выдохнул Драко. — Просто семейная реликвия для любого порядочного маньяка. — Я отправил Поттера и Уизли, — продолжил Кингсли и чуть было не сказал «долбоёбов», но вовремя сжал зубы. — Они не выходят на связь третий день. Гермиона напряглась. Лёгкий, почти незаметный сдвиг плеч, пальцы скользнули по колену. Она поёрзала. Ага, — отметил Драко. — Волнуется. Конечно, волнуется. Про кого мы тут? Рыжий бойфренд и хромой герой на привязи. Он чувствовал, как раздражение тянется вверх по позвоночнику, как собственный пульс насмешливо стучит в висках: «Тебе оставалось семь дней. А теперь — разыскивай двух идиотов». Кингсли снова заговорил, начав вдаваться в детали, но для Драко всё стало белым шумом. Он просто сидел и смотрел. На Гермиону. На то, как она морщит нос, как напрягает челюсть, как она злится от самого его существования.  Раздувает ноздри, как кошка перед нападением. Сладкая. Мерлин, какое же это зрелище… — мысленно протянул он. — А мне спасать «мальчика-который-всё-ещё-пытается-сдохнуть», — поморщился. — И его рыжего напарника по хождению за хлебом. Бедолага Уизли. Полуфабрикат с руками. Человек, у которого три эмоции на год и все — обида. Драко встал. Потянул плечи. Выверенно, спокойно, демонстративно. — Ясно, — кивнул. — Восхитительно. Чего ещё можно ожидать от последней недели? И вышел не оборачиваясь. Потому что за спиной осталась Грейнджер, а это было опаснее любого артефакта. Коридор второго уровня. Министерство магии. 9:32 утра. — Малфой! — раздалось позади него. Драко закатил глаза. Почти театрально. Почти честно. Он не замедлился. Просто шёл по коридору с видом человека, который чётко следовал собственному графику: «выжить, не прибить никого до обеда, купить сигареты». Но, конечно, она не отставала. — Нам нужно обсудить детали, — в голосе Грейнджер — фирменный металл. Тот, что заставляет даже министерских задохликов стоять по стойке «смирно» и убивает эрекцию у слизеринцев. — Не нужно, — отозвался он, не сбавляя шага. — Я умею слушать, когда кто-то молчит. — Мы едем на дело, Малфой. Дело! Ты хоть понимаешь, насколько серьёзна ситуация? — О, правда? А я думал, это всё репетиция, — буркнул он. — Это уже перебор, Грейнджер. — План таков: у нас три точки на севере Ирландии. Я собрала досье по аналогичным исчезновениям, есть улики, часть — из архива запретной магии, часть — косвенные показания очевидцев. Мы начнём с Бэлликатла. Там есть антикварная лавка, где, по слухам, недавно… Драко остановился. Развернулся. Посмотрел на неё так, будто только что попытался отогнать навязчивую летучую мышь и вдруг понял, что это не случайный раздражитель, а его командировка в ад в человеческом обличье. — Грейнджер, ты сейчас напоминаешь лекцию по истории магии. Только громче. Но с прежней иллюзией, что хоть кому-то интересно. — Что?! — глаза расширились, дыхание участилось. Он видел — она сдерживается, но всё внутри неё уже краснеет от ярости. — Серьёзно, — продолжил он. — Если бы ты умела говорить молча — тебя бы уже звали министром. Или местным богом. Но сейчас — ты просто громкий человек в неправильной обуви. Гермиона вспыхнула. Щёки, нос, даже уши — всё порозовело, как будто кто-то включил в ней режим «вот-вот убьёт». Она тяжело дышала. Раздувала ноздри. И, чёрт подери, выглядела при этом настолько живой, что Драко едва не усмехнулся. Он чуть наклонился к ней. Почти интимно. Почти непристойно. — Завтра. Вокзал. Шесть утра. И прихвати кружевное бельё. Мне нравится чёрное. Хотя… — он притворно задумался, поднося большой и указательный пальцы к подбородку с лёгкой щетиной, — тебе пойдёт и белое. А затем развернулся и пошёл дальше, не оборачиваясь. Потому что если бы обернулся — увидел бы, как у Грейнджер подкосились колени от ярости. А это было бы слишком приятное начало расследования. Паб «Голова Грифона» — 20:43. Понедельник. Где-то в Лондоне. — Ты всё ещё жив? — Тео уронил бокал на стол. Огневиски брызнул на костяшки пальцев. Никто не извинился. — Пока да, — буркнул Драко, откидываясь на спинку деревянного стула. М-да, изысков, как и вежливости, в этом заведении не водилось. Ни в меню, ни в мебели. — Но это временно. Они говорят «последнее расследование», как будто это повод радоваться. На деле — просто похмелье, растянутое на семь дней, и одно министерское цирковое представление, где я, по-видимому, клоун. — Прозвучало почти как приговор. — Так и есть, — кивнул Драко. — Только без права на адвоката и секс по выходным. Первый бокал ушёл, не оставив после себя ни сожалений, ни вкуса. Второй наполнили молча. Тео вздохнул, устало массируя виски, будто пытался выгнать из головы заказчиков, налоги и всю срань, что пришла с взрослением. — Я работал с клиентами весь день. Хочется оторвать кому-то пальцы. — Всё так плохо? — Они спрашивают, «а у вас точно ручная работа?», глядя на изделия, которые я собирал девять часов в одиночку под джаз и слёзы. Я, конечно, улыбаюсь, но внутри — только желание выпустить Аваду. — Так и знал, что ты торгуешь человеческими органами. — Почти. Только сложнее и с налогами. Выпили. Второй — с паузой. Уже не шутка. Уже почти как сессия у психотерапевта, только дешевле и без надежды. Третий бокал пришёл не один — с ним пришли женщины. Не в дверь, а в голову. В разговор. В тёплую, чуть затуманенную часть памяти. Вспомнились изгибы, имена, родинки. Пошли жалобы. Сравнения. Такие, от которых даже бутылке стало бы неловко, если бы у неё была совесть. — У одной из них был шрам в форме полумесяца. — Это был знак. — Это был диагноз, Малфой. Она сказала, что у неё бывший — оборотень, и предложила «поиграть в охотницу». — А у меня одна шептала заклятия во время оргазма. — Это ещё что, — хмыкнул Тео. — Мне одна как-то сказала: «ты звучишь, как Тёмный Лорд, если бы у него был фетиш на грязные разговоры». — О, это похвала. — Нет. Это было отвратительно. Потом я трахнул её мать. Четвёртый — за разговоры о возвышенном. О смысле. О выгорании. О том, почему волшебники вечно несчастны, даже когда у них есть власть, деньги и вино за сотню галлеонов. О магии, которая лечит всё, кроме пустоты. О том, что хуже всего — когда желания исполнились, а жить всё равно не хочется. — Мы как будто всё сделали, а жить не научились, — пробасил Тео, уронив подбородок на ладонь и глядя куда-то сквозь бутылку, как будто там был смысл. Драко не сразу отреагировал. Пальцы скользнули по влажному стеклу, зрачки медленно сфокусировались. — Нет, — он аккуратно поставил бокал. Так, будто не был уверен, твёрдая ли столешница. — Мы просто не умеем отдыхать. — Да ты всю жизнь отдыхаешь, — скривился Нотт, не поднимая головы. — Вот видишь. И всё равно несчастен. Пятый — уже чуть мимо рта. Виски — на воротнике, а не внутри. Руки соскальзывают со столешницы, как будто даже тело хочет от этого разговора сбежать. Слова идут не в уши, а в бокал — туда, обратно, часть оседает на языке. Хогвартс в голове — как старая пластинка: щёлкает, но звучит. Плывёт. Чуть дрожит. И всё, что раньше казалось глупостью, — вдруг становится почти важным. — Помнишь, как ты подкинул Паркинсон зелье, от которого растут усы? — Ага. А помнишь, как я получил от неё по яйцам? — Золотое было время. Смех. Слишком громкий. Бородатый бармен шипит из-за стойки — будто сейчас выкинет их обоих за дверь или превратится в кого-то менее терпимого. Угроза считывается сразу. Именно поэтому они смеются ещё громче. Потому что бар — маггловский. А они — нет. Шестой бокал — и Тео резко выпрямляется. Словно его осенило. Или будто в мозгу сработал редкий, почти забытый механизм. Лицо вспыхивает. Брови — вверх. Пальцы — в воздух, как у лектора в запое. — Подожди… — говорит он медленно, с придыханием пророка. — А если… Он не договаривает. Только смотрит. Глаза блестят. Драко хмурится. Потом улыбается. Потом ржёт. И оба внезапно выглядят как люди, которые только что нашли способ сделать что-то очень тупое — красиво. — У меня есть идея, — говорит Нотт. — Звучит угрожающе. — Нет, Малфой, ты не понял. Это… идея. Та самая. Гениальная. Переломная. Из тех, что меняют правила. — Ты про секс втроём с бывшими? — Ещё выше. Он не поясняет. И Драко не спрашивает. Потому что даже пьяный, он помнит: если Тео что-то придумал — последствия будут. Либо красивые, либо незаконные. А чаще — и то, и другое. Седьмой — залпом. Как лекарство. Как вызов. Как «а давай». Они пьют, скрючившись, держась за стол, за воздух, за остатки координации — будто тело стало кораблём в бурю, а сознание уже спрыгнуло за борт. Пытаются встать. Получается не сразу. И именно это — самая трезвая часть вечера. Они вышли из бара — даже не столько вышли, сколько выползли, каждый по своей траектории, но оба — криво. Как две версии одной ошибки. В лицо — ветер, резкий, как похмельный стыд. С неба — мелкий дождь, срывающий остатки пафоса. С мыслей — туман. Пьяные волшебники после седьмого бокала ползут навстречу катастрофе: хмелем дыша — мир презирая. И ржут так, будто завтра не наступит. А если и наступит — пускай с похмельем и в тюрьме. — Ты точно помнишь дорогу? — хрипит Драко. — Я? Нет. Но ты, — Тео икнул и его повело вбок, — ты Малфой. Ты найдёшь способ. А если нет — наверняка обвинишь меня.