Неделя на двоих (и пара трупов в придачу)

Белое вино — как самообман. Сладко, легко. А потом утро, щемящее «блядь», и вкус чьих-то губ, которые ты не должен был помнить.

14 сентября. Ирландия. «Killinbog Motel». 00:17. Они ввалились в номер как два куска неудачи, выловленные из ирландского ливня и закинутые в пасть этого чёртова мотеля лично богами похмелья — с отвращением, но метко. Драко огляделся и скривился — интерьер был настолько типичным, что казался пародией на самого себя: цвет стен — жёлтый, как зубы бармена из паба, где они только что напились, картина на стене, будто кто-то пролил кофе на акварель и назвал это «озеро в тумане». Простыня на кровати подозрительно напоминала холст с пятнами сомнительного происхождения. Слегка влажного. — Да вы издеваетесь, — прошипела Гермиона, когда её взгляд наткнулся на действительно единственную двуспальную кровать. Никаких диванов, ни даже убогого кресла, только этот альков для морально уставших любовников или логистически неудачливых коллег. Драко приподнял бровь: — Ну, если хочешь, я могу лечь поперёк. Или на коврик. Всё ради дамы. В ответ он получил взгляд, способный свернуть шею крупному дементору. Гермиона развернулась на каблуках и вылетела в коридор. — Я сейчас всё решу! Через пару минут её крик обернулся пустотой. На ресепшене не было ни души: ни персонала, ни звонка, ни даже духа вежливости. Гермиона выругалась себе под нос — сначала на английском, потом, для разнообразия, на латыни. Через мгновение она уже вышла на улицу. Ливень закончился, но воздух по-прежнему был влажным, как простыня в этом мотеле. Деревушка дышала тухловатой тишиной, разбавленной посвистыванием ветра и пьяными голосами, доносившимися с ближайшего перекрёстка. Кирпичные дома были как из учебника по архитектурной депрессии, а уличные фонари мигали, будто сомневались, стоит ли освещать эту жизнь вообще. Гермиона шла быстро, откровенно злая, постепенно трезвеющая. Драко Малфой. Он всё ещё умудряется быть воплощением раздражающего шарма. Когда-то он был просто язвой в мантии, вечной занозой в совести и моральным прыщом Хогвартса. Сейчас? Сейчас он знал, как дожать, как смеяться не нарочито, а так, будто между зубов застряла искренность. И, что хуже всего, — он заставил её говорить. Говорить слишком много. Она вспоминала, как рассказывала про Крама. Про Рона. Про… о Мерлин, про мастурбацию. Серьёзно? — Блядь, — выдохнула она в пустоту, проходя мимо потухшего паба с вывеской «The Drowning Saint». И вот — спасение. Двадцатичетырёхчасовой магазин, выглядевший так, будто его однажды прокляли на вечное бодрствование — и с тех пор он жил против своей воли. Гермиона вошла. Прошла мимо прилавков, уставленных консервами, булками и отбеливателями. Уверенно остановилась у алкогольного отдела. Бутылки смотрели на неё, как парни на шестом курсе: слащаво и с неуместным энтузиазмом. Её взгляд скользнул по этикеткам: дешёвое розе, липкое сладкое красное… и вот — сухое белое. Пино́-гри. Вполне приличное. — Ему бы понравилось, — пробормотала она, прежде чем осознала, что думает о Малфое. Резко мотнула головой и выругалась. — И с чего меня вообще волнует, что понравится этому ублюдку. Бутылка отправилась в корзину. Оплата. Выход. Ночь. Туман. И винная капля мысли: «Грейнджер, ты вляпалась». Когда Гермиона вернулась в номер, первые слова застряли где-то между языком и горлом. Потому что посреди всей этой визуальной катастрофы — плешивый ковёр, одеяло с узором, явно пережившим три войны, и занавески цвета «боль в глазах» — вальяжно раскинулся Драко Малфой. С голым торсом. В одних только серых пижамных штанах, лежал на кровати, как на грёбаном рекламном постере для нижнего белья. И читал книгу. Гермиона даже не разобрала какую — потому что та была слишком близко к его груди, к этим ключицам, бицепсам и вообще ко всему, что раздражало своим существованием. — Я в душ, — бросила Грейнджер и, не дожидаясь ответа, скрылась за дверью. Душевая встретила её запотевшим зеркалом и влажной, липкой атмосферой. Сначала она довольно хмыкнула — Малфой, великий чистюля и эстет, мылся в этой облезлой кабинке, где плитка держалась на молитве и грибке. Но стоило представить, как он там стоял — такой же обнажённый, мокрый, со стекающими по торсу каплями, скользящими от плеч к животу, от живота ниже — как в голове щёлкнуло что-то совсем неприличное. «Грейнджер, соберись, это просто водопровод. Просто душ. Просто… он». Она скинула с себя одежду, как сбрасывают раздражение, накопленное за сутки — быстро, с шумом, не глядя. В душевой кабине вода оказалась на удивление горячей, как будто это место знало, что она на грани. Пена лениво скользила по коже: шея, ключицы, грудь, живот — будто смывала с неё остатки дня, липкие взгляды, чужие акценты, его голос в ушах. Волосы Гермиона промывала в два захода — жестко, по-армейски, до скрипа. Гель с запахом яблока и корицы шлёпался в ладонь с неожиданной щедростью. Слишком тёплый, слишком уютный, слишком домашний — не вписывающийся в командировку, в Малфоя, в мотель, где стены пахли куревом и безысходностью. Мысли плыли куда-то в сторону… бутылки вина на стуле. К тому, как он сейчас сидит там — наверняка полуголый, наглый, слишком красивый, чтобы это было легально. К тому, как она, чёрт возьми, предложит ему выпить.  «Сказать, что купила — это одно. Предложить… выпить вместе? На одной кровати? После ванны? Господи, Грейнджер, ты что, персонаж бульварного романа?» Она выругалась, высушила волосы заклинанием, закуталась в полотенце и вышла. Драко сидел за столом и… разглядывал её покупки. В его руке — бутылка белого. Он держал её, как трофей, и, судя по выражению лица, собирался над этим трофеем поиздеваться. — Пино-гриджио? — протянул он с видом эксперта. — Что дальше? Смотрим на закат и обсуждаем чувства? — Это. Не. Для. Тебя! — огрызнулась Гермиона, хватая бутылку. — Ты вообще какого хрена лезешь? — Просто интересно, — пожал плечами Драко. — Но если ты так настаиваешь… я, в принципе, не против выпить. С тобой. Если вино, конечно, не оскорбит мои аристократические рецепторы. Она закатила глаза, но сердце, чёрт его побери, всё-таки дёрнулось. И это была даже не злоба.

***

Они пили вино из пластиковых стаканчиков, потому что в этом чёртовом номере был только один бокал, и тот — с трещиной, как их терпение. Гермиона сидела на краю кровати, Драко развалился на единственном стуле, как хозяин положения. Он был в тех же пижамных штанах и с пледом на плечах, как будто их не разделяли семь лет ненависти, а только одно предстоящее туманное утро среды. — И всё-таки, — начал он, делая глоток, — мы охотимся за кольцом. Это звучит настолько пошло, что я не понимаю, почему ты до сих пор не заржала. — Потому что кто-то должен держать планку серьёзности, — отрезала она и сделала глоток. Вино было терпким. Как Драко. — А где в последний раз видели Поттера и Уизли? — спросила она, уже немного хмельная, но по-прежнему собранная. Как будто мозг у неё на автопилоте переключался на миссию. — Судя по картам, где-то в десяти милях отсюда. И, если верить той старухе из лавки, кто-то с копной волос и бараньим взглядом уже интересовался кольцом. — Это может быть кто угодно. — Это могла быть даже ты, Грейнджер, в особо тяжёлый день. Она фыркнула, но взгляд не отводила. Он улыбнулся — лениво, но с прицелом: — Ты, кстати, всегда была за контроль. Всё по полочкам, всё под замком. Даже оргазмы, наверное, по расписанию. — Ещё одно слово — и я разобью эту бутылку о твою голову. — Прекрасно. Можешь только долить мне перед этим? А потом расскажи: тебе что больше нравится — когда жёстко или когда умоляют? — Я тебя ненавижу. — Это не ответ, Грейнджер. Это даже не реплика. Это — защита. Она посмотрела на него поверх стаканчика. Зрачки — расфокусированы, дыхание — уже не идеально ровное. — Я не обязана с тобой делиться. — Но ты всё равно делишься. Хоть взглядом. Вот сейчас — ты представляешь что-то грязное. Интересно… это Крам? Или всё-таки я? — Ты ужасен. — Я — лучший собеседник в твоей жизни. Особенно когда вино хорошее, а постель — одна. Она вздохнула. Протянула руку к бутылке. Долила ему, потом себе. — Фетиши — это интимное. — Значит, интим у нас уже есть. Он ждал. Она молчала. А потом всё-таки: — Шея. Руки. Уши. Слова. Если это так важно. — Всё важно, Грейнджер. Особенно слова. Особенно когда ты их не фильтруешь. Она скосила на него взгляд. Он всё ещё улыбался. Почти мягко. Почти по-человечески. — Не смотри так. Ты не получишь секс за вино. Тем более его купила я. — Хорошо. Я получу секс за правду. Она засмеялась, и это был чертовски опасный смех. Как щелчок выключателя перед бурей. — В таком случае, Малфой, тебе стоит выложить и свою. — Я выложил. Вот сижу, полуголый, с тобой, в грязном мотеле посреди Ирландии. Разве не ясно, что мне нравится? Гермиона замерла. А потом медленно поднялась и пошла за второй бутылкой. Она молчала, но плечи подрагивали от смеха. Он знал: она сдаётся. Просто делает это красиво. 14 сентября. Где-то в ирландской глуши. Время: условное «рано-пиздец». Гарри проснулся от того, что кто-то чавкал рядом. Даже не просто чавкал — это было жевание с философией, будто человек ел с убеждённостью первооткрывателя и наглостью бродяги. — Уизли, блядь, не жри это! — взвыл Гарри, отплёвываясь хвоей и хватая Рона за руку. — Я серьёзно! Это ягоды с кустов! Тут половина растений выглядит так, будто убьёт тебя и твою семью до седьмого колена! — Мне похуй, иначе я сдохну от голода, — пробурчал Рон с набитым ртом, обиженный, замёрзший и мокрый. — Они пахнут нормально. Почти как домашние. — Как домашние, Уизли?! Мы ночевали под елью, потому что ты уронил последнюю спичку в лужу и проебал рюкзак с припасами в болоте! Ты вообще что-нибудь умеешь? Хоть что-то, кроме «есть» и «стонать»?! Рон скорчил лицо, но продолжил жевать. Они шли сквозь лес, который с каждым шагом становился всё более враждебным: влажный мох хлюпал под ногами, корни вылезали из земли как пальцы свеже-прикопанных трупов, солнце не торопилось вставать. Гарри чертыхался, Рон бубнил что-то себе под нос, и оба не знали, где находятся, но двигались — в сторону, где, по их расчётам, могла быть хоть какая-то цивилизация. — Знаешь, что самое смешное? — наконец выпалил Гарри, вытирая грязь со лба. — Всё это началось с ебучего кольца. Маленького, тупого кольца. Рон хмыкнул: — Не такого уж и тупого, если подумать. Гарри замолчал на секунду. Потом зло усмехнулся: — Ага. Особенно если вспомнить, кто его хотел… и кто его уже нашёл. Рон озадаченно посмотрел на него, но Гарри не стал объяснять. Лишь двинулся вперёд, продираясь сквозь ветви, и бросил через плечо: — Если нам повезёт — мы успеем раньше, чем он поймёт, что это не просто побрякушка. Ирландская флора продолжала пытаться их убить. Гарри матерился как последняя тварь, Рон ныл, и рассвет над болотом полз с тем же энтузиазмом, что и они — через силу, в сырости и с глубокой внутренней усталостью. 10:15. Бэлликатл. Центральная улочка Они жевали булки, как два идиота без планов и с недостатком быстрых углеводов. Драко — с презрением ко всему, что не входило в категорию «английский завтрак с беконом и претензией», Гермиона — с видом солдата, который питался и хуже. И это было недалеко от истины. — Это не еда, — мрачно буркнул он, смахивая крошки с манжет. — Это послевоенный хлеб позора. — Это булочка с маком. Прекрати страдать, у нас работа. Гермиона шла быстро, уверенно, будто они не отплёвывались в восемь утра антипохмельным зельем за мотельным сортиром, а сразу вынырнули в детективную реальность.  Лавка старого ведьмака стояла на краю деревни, среди заборов, заросших мхом, и покосившихся дверей, которые скрипели не от сквозняка, а от возраста. Дверь открылась с характерным визгом, словно сама деревяшка протестовала. Внутри пахло сгоревшими травами и чем-то кисловатым, что могло быть как медом, так и старческим потом. Ведьмак, сидящий за прилавком, был живым анекдотом: горбатый, в пятнистом жилете, с глазами цвета забытых секретов и ногтями, длинными, как список его жалоб на Магический Минздрав. Но самое мерзкое — это его ухмылка, когда он увидел Гермиону. — О, прекрасная леди… Малфой сжал палочку так, что побелели костяшки. — Тронешь — умрёшь, — вежливо сообщил он, не убирая улыбки с лица. Старик только хихикнул и какое-то время ерепенился. А потом, сдавшись, всё же поведал, что около недели назад к нему завалились двое. Один — шаткий, в округлых очках, которые сидели на носу, как у слепого бухгалтера. Второй — высокий, с выражением лица «я не с ним, я просто зашёл погреться». Первый орал, что он Избранный и требует продать ему кольцо, которое «даёт власть над похмельем и женщинами». Второй прикрывал лицо ладонью и шептал то ли ругательства, то ли проклятия.  Гермиона с Драко переглянулись. Их мозги синхронно выдали ответ: Поттер и Уизли. Кто же ещё. — А потом? Куда они ушли? — спросила Грейнджер, одновременно с этим шлёпнув по ладони старика, которая неуклюже поползла в район её задницы. — Понятия не имею, — весело ответил дед. — Один из них попытался трансгрессировать в бидон. Неудачно. — Что? — в унисон спросили оба. — Ну, теперь он антикварный. Бидон, в смысле. Парня я не видел с тех пор. Малфой прикрыл глаза. И медленно выдохнул: — Мы расследуем похищение артефакта, а вместо улик у нас — бидон и обдолбанная пародия на Поттера… Гермиона, задумчивая, откусила остаток булочки. Глаза прищурены. Мысли не отпускали. — Или это и был Гарри. Только очень пьяный. Или… кто-то, кто решил сыграть его. Она прищурилась. Логика подсказывала: они прибыли, чтоб найти кольцо — значит, не могли его украсть. Зачем воровать, чтобы потом спрашивать о предмете на каждом углу? Слишком нелепо даже для Рона. Хотя… — Если только это не был отвлекающий манёвр, — пробормотала она вслух. — Или их кто-то подставил. Шестерёнки в голове закрутились с удвоенной скоростью. Гарри и Рон могли напиться, могли вломиться без разрешения, могли даже случайно оскорбить ирландскую культуру. Но делать всё это после кражи? Нет. Это было бы слишком глупо. Даже по их избирательным стандартам. — Грейнджер. — М? — Если я услышу слово «бидон» ещё раз, я сам себя вышибу Авадой. Пойдём. Они вышли к центральному фонтану. Гулкая тишина улицы встретила их так, будто тут вообще никто никогда не жил. А где-то там — в окне лавки — старик смотрел, жевал жвачку (или свою челюсть?) и, кажется, довольно улыбался. Как будто всё шло ровно по плану. 14 сентября, 10:53. Бэлликатл. Кофейня «Cailleach’s Brew». Терраса. Столик шатается, как мораль у бывшего Тёмного Лорда. Царство ему… Чай в кружках — что-то между болотной тиной и зельем от кашля, зато горячий. Гермиона уткнулась лбом в ладонь и тихо выдохнула, пока Драко делал вид, что наслаждается видом на центральную улицу, где псы, святые и гномы, похоже, жили по одному уголовному кодексу. — Кольцо Сибиллины Аркталы, — медленно произнесла Гермиона, не поднимая взгляда. — Исчезло в ночь с шестого на седьмое сентября из магического хранилища. Охраняемого. Словом, не из чулана у старушки. — И ровно через два дня сюда отправляют наших доблестных… — Драко сделал паузу, как будто выбирал между «авроров» и «идиотов». — Поттера и Уизела. — Которые, — мрачно продолжила она, — в лучших традициях британского Министерства сразу же нажрались и начали расспрашивать всех подряд о магическом артефакте, как будто ищут бутылку утерянного бренди, а не объект категории А. — Местные подтверждают, что один из них носил круглые очки и орал, что он избранный, — Драко хмыкнул. — …Что, чёрт побери, вообще происходило в те дни? Малфой, как ни странно, не ответил. Он только пригладил волосы и сделал глоток мерзкого чая. — Учитывая, что наши два героя потом три дня не выходили на связь, — продолжила Гермиона, — и Бруствер в ярости выслал нас, — она замолчала, вжав пальцы в виски. — Это не расследование. Это какой-то фантасмагорический квест без логики и сценария. — По крайней мере, весело, — Малфой облокотился на перила террасы, глядя вдаль. — Но знаешь, что нам нужно делать дальше? — Найти кольцо? — Нет. Найти Поттера и Уизли. Где бы они сейчас ни были. Пока кто-то ещё не свалил уже на нас кражу и побег из ирландской реальности. Гермиона посмотрела на него и впервые за утро слабо усмехнулась: — Или пока они не натворили чего-то ещё. Типа — случайно отдали кольцо лепрекону за глоток сидра. — Не исключаю. В конце концов, это Ирландия. На этом моменте оба замолчали. Город жил своей жизнью, а они — своей. Кольцо оставалось вне поля зрения, но пульс расследования бился под кожей, и оба это знали. 8 сентября 2000 года. Ирландия. Магическое хранилище реликвий. 08:03. — Ну, я же говорил, что надо было взять ещё сосиску, — блаженно потянулся Рон, вытирая крошки с подбородка. — Завтрак — это главное оружие аврора. — Если завтрак — твоё главное оружие, то мне страшно представить, на что ты способен за ужином, — буркнул Гарри, расправляя мантию. — И подотри рот, ты идёшь представлять Министерство, а не свою бабушку на ярмарке. Здание хранилища возвышалось перед ними, строгое, старомодное, с гербом Ирландской Коллегии на дверях. Булыжная дорожка блестела от утренней росы, и воздух пах… ну, как и положено воздуху в сельской глуши: торфом, сыростью и загадками, которые вот-вот выпрыгнут на тебя из кустов. — Думаешь, у нас получится? — спросил Рон. — Ну, расследовать всё это? Кольцо, исчезновения, заговор, тайны и так далее. — Конечно. Мы же — чёртовы Поттер и Уизли. Нас невозможно остановить. Они вошли внутрь. И в следующий миг реальность треснула по швам. — СТОП! — заорал кто-то, и воздух задрожал. — VANDALAI! — добавил другой голос, уже на ирландском, и что-то хрустнуло — то ли пол, то ли чьи-то иллюзии. Из-за колонн выскочили трое. В магических мантиях, с палочками наготове, с лицами, искажёнными подозрением, яростью и чем-то похожим на чистую, неразбавленную усталость. Один тут же крикнул: — Это они! Воры! — Какие воры?! — завопил Рон, пятясь. — Мы только пришли! У меня ещё кофе в желудке не успел усвоиться! Гарри выругался, схватил Рона за плечо и дёрнул в сторону выхода. Заклинания свистели рядом. Мрамор трескался под ногами. — Блядь, блядь, блядь, — завопил Гарри, когда они наконец вырвались наружу. — План Б. Аппарируем! — План А был просто войти и поприветствовать! Щёлк! Они материализовались за холмом, в высокой траве, пахнущей мокрой шерстью и чем-то, что не стоило нюхать. Оба тяжело дышали, подпирая стволы деревьев. Гарри рвано втянул воздух, глядя в сторону хранилища. — Ты заметил, как один из них сказал, что «один в очках и второй долговязый»? — медленно произнёс он. — Да, — сипло кивнул Рон. — А потом добавил, что «первый кричал, что он Избранный». — Я никогда так не кричал. — Но ты избранный. — Это не повод… Они затихли, прислушиваясь. Где-то недалеко двое местных авроров перешёптывались: — Они точно те, что спрашивали про кольцо… Один выглядел, будто его хранили в пивной бочке, второй — весь в чёрном, с глазами, как у кролика перед акромантулом. — Гениально, — прошипел Гарри. — Нас приняли за воров. Отлично. Просто идеально. Рон медленно достал палочку: — Ну что, начнём наше собственное расследование? Гарри усмехнулся, как человек, на которого надели мокрые носки и выдали орден. — Да. Только на этот раз — под прикрытием. Они переглянулись, наложили чары маскировки и исчезли в зелени. Расследование началось… 14 сентября. Где-то в ебенях ирландского леса — Я просто не понимаю, как этим ебучим аристократам всё сходит с рук, — проворчал Рон, с мстительной яростью отламывая ветку и размахивая ею, будто собирался кого-то отхуярить. — Ходят, сука, в мантиях, говорят высокопарно, а потом — оп! — и ты крайний. Как, блядь, всегда. — Хватит орать, Уизли, — прошипел Гарри, отодвигая лианы, будто расчищал путь в преисподнюю. — И если ты забыл, именно ты предложил пошутить про «кражу кольца для обручения» перед входом в лавку. На ирландском. С акцентом нетрезвого тролля. — Я просто хотел наладить контакт с местными! — фыркнул Рон, по уши в грязи. — Они не выглядели, как люди с чувством юмора. — Они были не людьми, а аврорами, которые думают, что мы спиздили кольцо, — Гарри посмотрел на него как на кота, ссущего в тапочки. — Нам пришлось аппарировать в кусты. Снова! Мы как два проклятых гриффиндорских хомяка в беговом колесе — и всё из-за твоей тупой реплики. — Зато мы узнали, что кольцо действительно пропало, — буркнул Рон, пробираясь через заросли. — И что за пару дней до этого в деревушке видели двух типов: один — с выражением лица «я выше вас всех на три головы», а второй — в очках, орёт, что он Избранный. Намёк, блядь, понятен. — Проблема в том, — рявкнул Гарри, отплёвываясь от паутины, — что по описанию это были мы. Они шли сквозь чащу, палки в руках, как у параноидальных охотников. Гарри злился, Рон бормотал проклятия на смеси английского, латыни и слов, которые, вероятно, сам же и изобрёл. — Я хочу домой, — мрачно изрёк Гарри. — В Лондон. Где есть душ, магия и, мать его, чистое бельё. Я хочу найти этих двоих, надрать им задницы, купить себе фастфуд и снова надрать им задницы. По кругу. До просветления. — Двое выскочек… — мечтательно поддакнул Рон. — Пижон в дорогом пальто и его дружок в очках. Мы их найдём. И будет нам счастье. — Будет нам терапия, — буркнул Гарри. — И мазь от укусов. Пошли дальше. И они пошли. Сквозь ёбаную Ирландию. Сквозь листья, грязь, подозрительные звуки и безысходность. С лёгким запахом стыда, надежды и предвкушения будущей мести. 22:45, Ирландия. Killinbog Motel. Гермиона вышла из душа, как из параллельной реальности: с волосами, ещё влажными от горячей воды, в коротких шортах и футболке, которая явно принадлежала не ей. Слишком длинная, слишком мягкая — она обволакивала тело, как будто собиралась остаться с ней навсегда. В этот момент дверь отворилась, и ввалился Драко. Без стука, с видом человека, которому влом даже объяснять, почему. В руках — крафтовый пакет. На лице — выражение «подарите мне медаль, я добыл бухло». Он швырнул пакет на стол, как бы между прочим извлекая оттуда бутылку джина и два стеклянных бокала. Не пластик, не заколдованные тыквочки, а стекло. Стекло, мать его. Роскошь среди дешёвых обоев и скрипучих пружин. — Давай без прелюдий, Грейнджер, — сказал он, лениво взмахнув палочкой. Из воздуха с глухим звоном вынырнули кубики льда. Он налил — щедро, как бармен, который давно потерял веру в человечество, — и один из бокалов пододвинул ей. — Мы сейчас напиваемся? — уточнила она, всё ещё стоя посреди комнаты как иллюзия домашнего уюта на фоне этого гроба мотельного минимализма. — Не мы, — ответил Малфой, делая глоток. — Я. Ты — на собственное усмотрение. Впрочем, выглядишь ты как человек, которого надо спасать. Уставшая, злая и в неприлично коротких шортиках. Комбинация, достойная отдельного фетиша. Гермиона фыркнула, но бокал взяла. Она не позволила себе ни возмущения, ни смущения — только короткий выдох, как тот, кто слышал комментарии и похуже, но всё же внутренне составил список мест, куда отправит Малфоя, если он скажет ещё хоть одно слово. Драко тем временем уже развалился на кровати, небрежно откинувшись назад и скрестив ноги. Так, будто у них был не провальный день, а медовый месяц на чёртовом побережье Нормандии. Джин плескался в стакане как предвестие чего-то неправильного и слишком честного. — День был… — начала она. — Ужасен. Но признай, тебе понравился тот дед. — Что? — Тот самый, с бородавкой над бровью. Он же тебе глазки строил. И почти упал, когда ты к нему наклонилась. Гермиона сделала глоток. Слишком большой, чтобы быть просто игнорированием, и слишком маленький, чтобы не заметить подтекста. — Да ему же лет сто! И он пах… формалином, — буркнула Грейнджер, вспоминая слова Малфоя про ведьму из другой лавки. — Возможно, он просто не смыл с себя следы прошлого века. Не осуждаю. — А я осуждаю, — гаркнула она. — И тебя, и его, — ещё один глоток. Джин был холодным, пронзительным, с послевкусием каких-то ягод и едкой наглости. — Нам всё равно придётся их найти, — сказал Драко, откидываясь на подушку и глядя в потолок, как будто тот мог предложить ответ. — Прежде чем они, скажем, продадут кольцо какому-нибудь барыге за выпивку и пачку чипсов. — Гарри бы так не поступил, — отозвалась Гермиона, но голос её звучал устало. Без веры, как у того, кто однажды уже наблюдал, как мир рушится, и теперь не удивляется, когда он снова идёт трещинами. — Ты игнорируешь слухи, Грейнджер. Я — нет. И вот эти самые слухи говорят, что Поттер с Уизли носились по деревне, как два ёбаных лепрекона на метамфетамине, и расспрашивали про кольцо, называя себя «избранными следователями». — Слышала, — Гермиона поджала губы. — А потом исчезли на три дня. Без сигнала, без связи, без совести. — Вот именно. А ты до сих пор надеешься, что они просто расследуют дело, — он повернулся к ней. — Ты же понимаешь, что если они вляпались — ты не сможешь их вытащить. Даже Поттера. — А ты вытащишь? — Конечно нет, — Драко усмехнулся. — Я не святой. Я просто хочу знать, кто первым решит, что опасный тёмный артефакт стоит дороже дружбы. — Как поэтично, — сказала она, — тебе стоит писать мемуары: «Как я спасал мир от Поттера и при этом не запачкал мантию». — Только если ты напишешь предисловие. Назовёшь его, скажем… «Добро скучнó. А трезвая Грейнджер — хуже». Она усмехнулась. — Говорит человек, который семь лет подряд преследовал Поттера с упорством отвергнутой поклонницы. — Значит, всё как в старые добрые: ты — нравственная кома, я — чёрт с риторикой. Он ухмыльнулся. Она — тоже. Бокалы снова встретились, звякнув друг о друга. — Ну что, Грейнджер… — начал Драко, — расскажи-ка мне, как ты держишь себя в руках, когда я рядом. — Очень просто, — ответила она. — Я представляю, как ты захлёбываешься своим сарказмом. А потом — уже легче. — Ты часто думаешь обо мне? — Только в особо трудные дни. И когда не могу найти штопор. — Значит, ты всё-таки пьёшь в одиночестве? — А ты всё-таки пьёшь с кем попало? Они оба засмеялись. Низко, лениво, со вкусом джина на губах и остатками напряжения в позах. Ночь была всё ещё впереди.

***

Джин прожигал путь вниз, оставляя за собой не просто тепло — настоящее замедление, как будто кто-то слегка смазал оси внутри головы. Виски отзывались тяжестью, взгляд цеплялся за детали, ранее казавшиеся незначительными. Гермиона сидела на краю кровати, босыми ступнями касаясь холодного пола. Футболка раз за разом проворно слетала с плеча, оголяя ключицу — и Драко, третий бокал спустя, смотрел на неё так, будто это был артефакт: древний, опасный, и по всем законам приличия — не его. — Знаешь, — протянул он, вращая стакан в пальцах, — тебе идёт быть… не в себе. Он сам охуел от того, как это прозвучало. Слишком мягко, почти как комплимент, а не колкость. Почти как признание. И это бесило. Он, Драко Малфой, сидел на одной кровати с Гермионой Грейнджер. С этой занозой в заднице его школьных лет, с воплощением всего, что его раздражало в Хогвартсе: самодовольной, всезнающей, правой. С той, кого он высмеивал, игнорировал, презирал — чтобы не признаться самому себе, насколько она его будоражила. И не потому, что была грязнокровкой. А потому, что не ломалась. А теперь он сидит рядом. Пьёт с ней джин. И, чёрт подери, замечает, как алчно блестят её губы после каждого глотка. Как румянец залезает под скулы, как будто стыдится своего существования. Как футболка то и дело сползает, обнажая плечо — тонкое, будто выточенное, почти вызывающее. Как чёртова грива волос будто создана для того, чтобы в ней тонули его пальцы. Блядь. Он стиснул стакан, словно хотел выжать из него контроль. Гнал мысли. Пытался. Но мозг уже прокручивал варианты: что будет, если она придвинется чуть ближе. Если просто коснётся его колена. Если сделает хотя бы шаг — в сторону, не назад. — Это ты называешь «не в себе»? — она повернулась, приподняв бровь. В глазах — лукавство и остатки оборонительной иронии. — Я только начала пить. И Драко вдруг понял: он очень, до омерзения честно, до тошнотворной искренности, — хочет быть рядом, когда она допьёт. — Ну, скажем так, ты меньше всего похожа на женщину, которая в жизни позволяет себе расслабиться, — он снова сделал глоток. — Я почти польщён. Почти, Грейнджер. Она фыркнула. Не резко — скорее, по инерции. Как человек, который выработал защитную реакцию на случай, если Малфой поблизости. Но всё же глоток джина сделала. Чуть больше, чем собиралась. Пальцы на стакане сжаты крепко, почти намертво. Улыбки не было, но во взгляде мелькнула искра. Или сигнал тревоги. Или оба варианта сразу. И Драко осознал: она держится. До сих пор. За контроль. За образ. За ту самую Грейнджер, которую знали все — сдержанную, правильную, непрошибаемую. Он подался вперёд, поставил бокал на прикроватную тумбочку — точно, плавно, с тем типом элегантности, от которого хотелось выругаться. И, прежде чем она успела осмыслить, его рука накрыла её ладонь. Не требовательно, просто касание, которое будто означало: «а если я сделаю так?» Её пальцы напряглись — не от страха, а от того, что момент стал слишком настоящим. Но она не отдёрнула руку. — Думаешь, ты читаешь меня? — произнесла она чуть тише обычного, не шёпотом, но с той особой хрипотцой, которая появляется, когда алкоголь разогревает кровь, а близость становится слишком телесной, чтобы игнорировать. Драко не отвёл взгляда. — Нет, — сказал он просто. — Но хочу. Тишина между ними стала плотной. Не неловкой — преднамеренной. Мотельный номер растворился. Исчез запах джина, корицы и влажных полотенец. Словно всё это было фоном к чему-то куда более весомому. Остались только два тела и та пауза, в которой никто не шевелится, но оба дышат так, будто делают шаг через грань. Драко медленно провёл пальцами по её запястью, как будто проверял: будет ли пульс биться быстрее. Он знал, что будет. Эта женщина, умнейшая ведьма своего поколения, эта до боли рациональная, язвительно-порядочная, безумно живучая Гермиона Джин Грейнджер была полем, в котором буря собиралась веками. И он был готов стать её громоотводом. Он не рвался к её губам. Просто обвёл пальцем линию подбородка. Потом — скулу. Потом подушечки пальцев скользнули по изгибу её шеи: так, будто там хранился ответ на вопрос, который он никогда не осмеливался задать. Его дыхание стало глубже. Не от возбуждения — от концентрации. Он играл, да, но не в игру. Он создавал момент. И когда всё-таки наклонился и поцеловал — это не был жест триумфа. Это было что-то ближе к исповеди. Слишком сдержанное, чтобы быть ошибкой. Слишком честное, чтобы остаться без отклика. Её губы дрогнули — не от шока,  от согласия. Она впустила его, как впускают утро: неохотно, но без сопротивления. Вздохнула в его рот. И этот вздох — не стоны, не страсть — стал тем, что разбило между ними лёд. Но он хотел большего. Конечно. Пальцы уже легли ей на талию, скользнули к бëдрам. Он чувствовал, как мышцы под кожей напряглись в ответ на его прикосновение. Чувствовал, как она сдерживает движение навстречу. И как её внутренний конфликт — разум против желания — становится почти слышимым. Драко остановился. Глубокий вдох — и только тогда, едва касаясь губами её виска, прошептал: — Ты дрожишь, — в голосе — не укор, не упрёк. Констатация. — Это… нервы, — ответила она слишком тихо, чтобы притвориться, будто ничего не происходит. Он кивнул, но не отступил. Остался рядом. Горячий, живой, терпеливо жестокий. — Скажи, если не хочешь, — прошептал он, но взгляд не отводил. — Или… позволь продолжить. Она молчала. Не потому, что не знала ответа, а потому, что впервые за долгое время себе его позволила. Алкоголь смешался с кровью настолько уверенно, что реальность стала чуть мягче, а Гермиона — чуть ближе. Он не торопился. Она лежала под ним, не столько пассивная, сколько затаившаяся. Словно в ней шёл какой-то внутренний референдум, где разные версии Гермионы Грейнджер спорили, стоит ли это всё того. Одна — та, что носила форму по уставу и правилам не изменяла — шипела: «остановись». Другая, с разметавшимися кудрями и пересохшими от джина губами, кричала: «ещё».  — Ты такая лапушка, когда не упрямишься, — прошептал он, блаженно зарываясь в её кудри. — Как ты думаешь, Грейнджер, сколько существует способов довести девушку до безумия… не раздевая её полностью? Полагаю, нам стоит провести полевое исследование… Гермиона хотела отшутиться, притвориться, что разум контролирует этот вечер. Но руки уже предательски впивались в его плечи, а губы были полураскрыты совершенно не для слов. Он провёл ладонью по её талии, медленно, с точностью хирурга и редкостного извращенца в одном лице. Так, словно у него был весь мир в запасе. Её кожа была тёплой, податливой, и это вызывало у Драко чувство, похожее на азарт — не похоть, а именно азарт. Он хотел понять её. Раскрыть. Доказать, что она не только мозг и принципы, но и плоть, чувствительная и живая. Его губы спустились ниже — к шее, оставляя короткие, обжигающие поцелуи. Гермиона вздохнула, инстинктивно запрокинув голову. Его рука уверенно легла на её бедро, надавливая, поднимаясь выше. Она задрожала, и Драко это почувствовал всем телом. — Скажи, если будет слишком… — пробормотал он, даже не заканчивая фразу. — Слишком? — прошептала Гермиона с лёгкой усмешкой, и в её голосе прорезался намёк на вызов. — Слишком поздно, Малфой. Он улыбнулся ей в плечо и потянул футболку вверх, медленно оголяя гладкую кожу, испещрённую лёгкими мурашками. Она была на удивление мягкой, тёплой и пахла не только гелем для душа, но и её собственным запахом — терпким, будоражащим. Гермиона выгнулась навстречу его ладоням, словно молчаливо подтверждая своё согласие продолжить. Его пальцы медленно, почти небрежно, заскользили по её телу, очерчивая контуры её груди, едва касаясь сосков. Наблюдая, как её дыхание становится прерывистым, он опустился ниже, пальцы уверенно скользнули под резинку шорт, и Гермиона судорожно вдохнула, её бёдра дрогнули в ожидании, почти требовательно. — Чёрт, Грейнджер, — прошептал он, едва касаясь губами её виска. — Я даже не начал, а ты уже делаешь из меня поэта. Она хотела что-то ответить — язвительное, саркастичное — но когда его ладонь вновь оказалась между её ног, слова рассыпались, как пепел. Она лишь выдохнула, глубоко, хрипло, цепляясь за его плечо. И потянулась к нему без слов, пальцы дрожали, губы жаждали его. Поцелуй был не нежным и не грубым — он был точным, тяжёлым, обволакивающим. Он напоминал, кем они могли бы стать, если бы забыли, кем были. Он начал с медленных, осторожных ласк, изучая её реакцию. Пальцы двигались с филигранной точностью, описывая круги, постепенно усиливая давление. Гермиона застонала, не громко, но так отчаянно, что Драко на миг остановился, лишь бы сохранить это мгновение чуть дольше. Она вцепилась пальцами в простыни, тело напряглось, бедра невольно раскрылись чуть шире, приглашая его продолжать. Он склонился и поцеловал её снова — жёстко, требовательно, словно подтверждая своё право. Гермиона ответила, притягивая его ближе, и он углубил движение пальцев, доводя её до грани, удерживая там, между контролем и полным безумием. Она уже не сопротивлялась. Когда Гермиона наконец всхлипнула громче, он ухмыльнулся и, ловко стянув с неё шорты и бельё одним движением, провёл пальцем по влажным складкам кожи. Она судорожно вздохнула, пытаясь ухватиться за что-то твёрдое, заземлиться. Драко не торопился. Его пальцы продолжали двигаться, точно рассчитывая ритм, давление, траекторию. Он чувствовал, как её дыхание становится всё прерывистей, как бедра рефлекторно раскрываются, прося большего, глубже. — Опытный образец, — пробормотал он с таким уважением, что ей захотелось либо рассмеяться, либо взвыть. — Твоё тело, Грейнджер, ведёт себя куда честнее, чем ты, — шептал он, скользя губами вдоль её рёбер и медленно опаляя дыханием кожу. — И, должен признать, намного красноречивей. Малфой лёгким движением развёл её бёдра, открывая для себя первоклассное зрелище. А затем опустился ниже, вцепился пальцами в её кожу — не грубо, а будто хотел заякорить её здесь, в этом моменте, чтобы она не могла убежать, даже ведомая собственными мыслями. И когда его язык коснулся её клитора… Легко, почти играючи, только чтобы подразнить — она выдохнула прерывисто, судорожно. Но Драко не спешил — он исследовал её медленно, с мучительной тщательностью. Описывал узоры кончиком языка. Останавливался, когда она начинала извиваться, потом снова начинал, сильнее, глубже. Он наблюдал, как она дышит. Как сжимает пальцы в кулак, как её живот подрагивает от ожидания. — Драко… — её голос срывался, почти ломался. Он оторвался на миг и склонился к ней — медленно, мучительно — и коснулся губами её плеча. Потом шеи. Потом чуть выше ключицы. И снова ниже. Его дыхание оставляло следы, жарче прикосновений. Он знал, когда замедлиться. Знал, когда надавить. Знал, когда замереть — и смотреть, как она извивается под ним, не в силах больше ничего контролировать. Он знал, как управлять женским телом. Как ни странно — с нежностью. С уважением к тонкой боли желания. — Ты красивая, Грейнджер, — мягко, почти мимоходом. Как будто признаёт простую истину. Но она тонула. Когда Малфой наконец сосредоточился на её клиторе, чередуя нежные посасывания и быстрые, острые движения языка, Гермиона поняла, что больше не выдержит. Её тело напряглось, бёдра задрожали, пальцы судорожно сжались на затылке Драко, не позволяя ему отстраниться. И когда волна накрыла её — всепоглощающая, разрывающая на куски — она закричала его имя. Он почувствовал её оргазм всем своим существом — сильный, искренний, безумно красивый в своей неподдельности. Гермиона лежала, тяжело дыша, глаза её были прикрыты, а он смотрел на неё так, будто только что увидел самое большое чудо в своей жизни. Он наклонился, целуя её в лоб, словно вознаграждая. — Эксперимент прошёл успешно, — прошептал он ей в губы. — Но я должен быть уверен в результате, — добавил, снова опускаясь вниз. Гермиона только простонала в ответ, потому что знала — он действительно собирался продолжить.