0x1=Crash

Спустя пару месяцев. Вечер стелился по комнате бархатным сумраком, окрашивая стены в глубокие синие тона. Кира полулежала в груде подушек на широкой кровати, её руки лежали на округлившемся, твёрдом животе, где уже вовсю хозяйничала новая жизнь. Она чувствовала лёгкие, будто порхающие движения внутри — то ли пяточка, то ли локотка, выписывающего танец в тесном, но уютном пространстве. Дверь приоткрылась, впуская полоску света из коридора, и на цыпочках вошёл Тэхён. Увидев, что она не спит, улыбнулся — той самой, мягкой, домашней улыбкой, которая появлялась у него только здесь, в четырёх стенах их спальни. — Место занято? — прошептал он, хотя вся кровать была в его распоряжении. — Для тебя есть всегда, — она отодвинулась, давая ему место рядом. Он прилёг, повернувшись к ней набок, и его рука немедленно нашла её живот. Его прикосновения были привычными, выверенными — не требующими, а дающими. Он водил ладонью по выпуклости, словно гладя огромный, драгоценный плод, а потом склонился и поцеловал то место, где только что упёрлась маленькая ступня. — Ну что, наш упрямец, как успехи? — прошептал он, обращаясь к животу. — Уютно тебе там? Мягко? Тепло? Он помолчал, будто прислушиваясь, а потом приложил ухо к её коже, зажмурившись в серьёзной концентрации. Кира смотрела на него, и сердце таяло от нежности. Это «ребячество» было самым взрослым и самым искренним проявлением любви, которое она когда-либо видела. — М-м-м, — сделал вид, что обдумывает, Тэхён. — Говорит, что очень даже уютно. У самой лучшей на свете мамы. Говорит, спасибо за гостеприимство. Кира тихо рассмеялась, её грудь колыхнулась от смеха. — Он у нас такой вежливый. — В кого бы это? — поднял бровь Тэхён с насмешливом недоумением, а потом снова прильнул к животу. — Что-то ещё? Хочешь наружу? Мир посмотреть? Он снова замолчал, прислушиваясь, а на его лице появилась смешная, преувеличенно-огорчённая гримаса. — А-а-а, ну нет… Говорит, что ещё рановато. Что ему тут хорошо. И что… — Тэхён сделал паузу для драматического эффекта и поднял на Киру глаза, полные самой нежной шалости. — И что какое-то время после своего появления он будет очень сильно в тебе нуждаться. Почти всё время. Поэтому он просит меня… потерпеть. Он сказал это с такой комичной торжественностью, что Кира фыркнула, а потом снова засмеялась, положив руку на его волосы. — А ты готов? — прошептала она, вглядываясь в его глаза. — Подождать? — Я ждал тебя всю жизнь, — без тени шутки в голосе ответил он, целуя её ладонь. — Что уж там какое-то время. Он снова склонился к её животу, и на этот раз его лицо озарила ещё более хитрая улыбка. — О-о-о, — протянул он с притворным изумлением. — А это что за новость? — Что такое? — подыграла ему Кира. — Спрашивает… — Тэхён поднял на неё взгляд, и в его глазах искрилось веселье. — Не хотим ли мы, по освобождении помещения, в будущем… завести ему сестричку? Кира залилась румянцем и снова рассмеялась, на этот раз с лёгким смущением. — Он у нас сразу с бизнес-планами! Скажи ему, чтобы для начала сам вышел на свет, а там посмотрим! Тэхён снова приложился ухом, а потом торжествующе объявил: — Говорит: «Договорились». И… он, кажется, засыпает. Движения стали ленивее. — Это ты его своими разговорами усыпил, — прошептала Кира, проводя пальцами по его виску. — Моя работа, — с достоинством ответил он и, наконец, перестав изображать из себя переводчика, притянул её к себе, аккуратно обняв за плечи. Она прижалась к его груди, а его рука осталась лежать на её животе, на их спящем ребёнке. Они лежали так в наступающих сумерках, и Кира чувствовала, как её переполняет тихая, всеобъемлющая радость. Он не пытался вести её дальше объятий, находя полное счастье в этих моментах — в возможности просто быть рядом, гладить, шептать глупости и чувствовать, как под его ладонью растёт их общее будущее. И она поняла, что эти нежные, лишённые всякой страсти, но полные любви прикосновения дарят ей гораздо большее наслаждение, чем любая страсть. Потому что это было наслаждение — быть домом. Быть тем самым «тихим местом» для них обоих.

Тот же вечер глазами Тэхёна. Тэхён приоткрыл дверь в спальню, затаив дыхание. Комната тонула в синеве сумерек, и в самом центре этого уюта, в гнезде из подушек, лежала она. Его Кира. Его вселенная. Её глаза были закрыты, руки лежали на округлившемся животе — на их чуде. Он уже собирался отступить, чтобы не будить, но увидел, как уголок её губ дрогнул в лёгкой, сонной улыбке. Он не разбудил. Он пришёл домой. — Место занято? — прошептал он, хотя всё его существо рвалось броситься к ней, прижаться, ощутить знакомый теплый запах её кожи, смешанный теперь с чем-то новым, молочным и удивительно беззащитным. Она подвинулась, и он прилёг рядом, затаив внутри ликующий рёв, который всегда поднимался в нём при виде её. Но теперь этот рёв был тихим, глубоким, как океанское дно. Его рука сама потянулась к её животу, будто магнит. Под его ладонью жизнь пошевелилась, ответив лёгким толчком. Восторг, острый и сладкий, уколол его. Каждый раз — как в первый. Он склонился, прижался губами к тонкой, натянутой коже, почувствовал под ней твёрдый бугорок — пяточку? локоток? — Ну что, наш упрямец, как успехи? — прошептал он, и слова были обращены столько же к ребёнку, сколько к ней. К ней — всегда к ней. — Уютно тебе там? Мягко? Тепло? Он приложил ухо, притворившись, что слушает. Но на самом деле он слушал её — её ровное дыхание, тихий смешок, который прорвался у неё, когда он сделал серьёзное лицо. Он делал это для её смеха. Ради того, чтобы увидеть, как разглаживаются морщинки усталости у её глаз, как светлеет её лицо. — М-м-м, — сделал он задумчивый вид, сдерживая улыбку. — Говорит, что очень даже уютно. У самой лучшей на свете мамы... Он рискнул поднять на неё взгляд. Она смеялась. И мир вокруг заиграл новыми красками. Это был его наркотик. Её счастье. Он снова прильнул к животу, уже играя, наслаждаясь её реакцией, её лёгкостью. — Что-то ещё? Хочешь наружу? Мир посмотреть? И тут он почувствовал это — под его щекой ребёнок совершил медленное, перекатывающееся движение, полное ленивого покоя. И в голове сама собой родилась фраза. Он поднял глаза, стараясь выглядеть огорчённым, хотя внутри ликовал от собственной выдумки. — А-а-а, ну нет… Говорит, что ещё рановато. И что… какое-то время после своего появления он будет очень сильно в тебе нуждаться. Поэтому он просит меня… потерпеть. Он сказал это, и его собственные слова отозвались в нём тихой, спокойной уверенностью. А потом его осенило. Идея была настолько прекрасной, что он не удержался. — О-о-о, — сделал он удивлённые глаза, снова прикладываясь к животу, скрывая предательскую улыбку в складках её хлопковой ночнушки. — А это что за новость? Она подыграла. Играла с ним. И это было лучше любой музыки. — Спрашивает… Не хотим ли мы, по освобождении помещения, в будущем… завести ему сестричку? Она засмеялась, смущённая и радостная, и щёки её порозовели. И он понял, что никогда в жизни не хотел ничего так сильно, как этого — её смущённого смеха, её счастливых глаз, и этого будущего, которое они сами построят. Он снова притворился, что слушает, хотя слышал только стук собственного сердца — громкий, ровный, полный. — Говорит: «Договорились». Он наконец отпустил эту игру и притянул её к себе, аккуратно, стараясь не потревожить её новый, хрупкий центр тяжести. Она прижалась к его груди, и его рука легла на её живот, на их спящее чудо. Он лежал, чувствуя под ладонью её тепло, её дыхание, лёгкие толчки снов их сына, и думал, что это — абсолютная, идеальная музыка. Без всякого ритма, кроме того, что диктует жизнь. Без всякой хореографии, кроме той, что пишут их сердца. И он был самым богатым человеком на свете. Потому что его вселенная теперь была не на сцене. Она была здесь, в его руках, дышала ему в грудь, и смеялась тихим, счастливым смехом.