Связь

      Ночь обрушилась на казарму тяжёлым, душным покрывалом. В полумраке сонного помещения Соуп лежал на своей узкой, скрипучей койке, устремив невидящий взгляд в тусклый, мерцающий потолок. Вокруг царила тишина. Все уже давно погрузились в безмятежный сон. Все, кроме него — и незримого него.       «Ты помнишь, как мы сидели у трескучего костра в Сербии? После адской мясорубки операции "Медвежья пасть"?»       Голос звучал сегодня необычайно мягко, без привычной стальной нотки команды или холодного анализа. Почти… как давно забытое воспоминание, бережно извлечённое из глубин памяти.       Джонни медленно прикрыл тяжёлые веки.              Да. Он помнил. До мельчайших деталей.       Монотонный дождь яростно барабанил по жестяной крыше видавшего виды грузовика. Они оба сидели внутри, промокшие до нитки, уставшие до изнеможения, молчаливо делясь единственной, потрёпанной флягой и редкими, скупыми словами. Саймон неожиданно снял свою непроницаемую балаклаву — впервые за всё совместное время. Его лицо, обычно скрытое мрачной тенью, предстало перед Джонни бледным, измученным, но удивительно спокойным.       — Никогда не любил дождь, — тихо произнёс он, его голос звучал хрипло и непривычно открыто.       — А я люблю. Он всё смывает. Даже липкую грязь внутри, — ответил Джонни, пытаясь скрыть за напускной бравадой собственную ноющую усталость.       Саймон медленно поднял на него взгляд.       Долго. Пронизывающе внимательно.       Словно пытался заглянуть в самую душу Соупа, прочитать скрытые мысли и чувства, которые тот так тщательно прятал за небрежной улыбкой.       — Иногда думаю, что ты — единственный, кто меня действительно видит, — произнёс он после тяжёлой паузы, его голос звучал почти обречённо. — И не пугается той тьмы, что внутри меня.       — А я — вижу. И не боюсь, — искренне ответил Джонни, чувствуя необъяснимую близость к этому закрытому человеку.       Тогда между ними повисло молчание. Не неловкое и напряжённое, а тёплое, обволакивающее, словно невидимые руки, бережно обнимающие в царящей темноте. Не было страстных поцелуев, не было громких признаний. Только тишина, в которой невысказанно было всё.       Возвращение в холодную реальность было мучительным. Соуп резко сел на койке, судорожно выдыхая спёртый воздух казармы. Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная в ловушку птица. В груди разлилась острая боль. Не от физической раны. Гораздо глубже, там, где поселилась невосполнимая утрата.       — Почему ты это вспомнил? — прошептал он в пустоту, словно обращаясь к незримому собеседнику.       «Потому что ты отчаянно держишься за это. Потому что это было настоящее», — прозвучал тихий, но убедительный ответ.       Соуп устало провёл дрожащей ладонью по горячему лицу, отчаянно пытаясь унять неконтролируемую дрожь.       — Я не могу жить с этим, Саймон. Это разрывает меня на части.       «А ты не должен жить без этого», — последовал неожиданно твёрдый ответ, словно приговор.       И с этого момента всё изменилось.       Он стал говорить меньше. Гораздо меньше. Яркая искра в его глазах постепенно угасала, оставляя лишь пустое, безжизненное отражение.       Раньше Джонни был душой компании, неиссякаемым источником шуток и острот, зажигательным голосом в эфире. Теперь он превратился в молчаливую тень, отстранённую фигуру, окутанную холодом невысказанной печали. Его ответы стали короткими, односложными, взгляд скользил мимо собеседников, не задерживаясь ни на чём. Во время напряжённых брифингов он формально слушал команды, но его потухший взгляд чаще блуждал в пустоте, устремляясь в невидимую даль.       Он мучительно осознавал, что его странное поведение не могло остаться незамеченным. Но непреодолимая сила внутреннего диалога владела им, парализуя волю.       «Ты отворачиваешься от них», — прозвучал укоризненный голос в мрачной тишине его мыслей.       — А они от меня, — глухо ответил он невидимому собеседнику, сидя в сумрачной темноте заброшенного ангара, чувствуя себя чужим среди живых. — С тех пор, как ты…       «Нет. Ты сам ушёл от них. Сам решил так.», — безапелляционно прервал его призрачный голос.       Он знал, что это горькая правда. Он сам возвёл между собой и миром непроницаемую стену молчания и отчаяния.       — Эй, МакТавиш. Всё в порядке?       Прайс. Его голос звучал спокойно, но с той особой, настороженной внимательностью, которую он проявлял лишь тогда, когда чувствовал, что что-то идёт не так.       Соуп медленно поднял измученный взгляд. Командир стоял в дверном проёме, его мощная фигура казалась ещё более значительной в слабом свете коридора, тяжёлые руки были скрещены на груди.       — Всё нормально, — коротко, отрывисто бросил он, натягивая потрёпанную куртку, пытаясь скрыть неуверенность.       — Ты почти не спишь. Не ешь. Ты невнимателен к рации, словно не слышишь команд, но при этом постоянно бормочешь что-то себе под нос, будто разговариваешь с кем-то, кого нет рядом.       Соуп застыл на месте, словно его внезапно сковали невидимые цепи. Холодная волна страха и разоблачения прокатилась по телу.       — Вы следите за мной? — с вызовом спросил он, пытаясь скрыть растущее замешательство.       — Я наблюдаю. За своими людьми. А ты — один из них. Или, по крайней мере, был им, — тяжело произнёс Прайс, его взгляд был проницательным и полным невысказанной тревоги.       Эти слова ударили сильнее, чем ожидаемая взбучка. Острая боль пронзила его израненное сердце. Он опустил взгляд, не находя убедительного ответа. Комок подступил к горлу.       — Я не сумасшедший, — прошептал он сорвавшимся голосом, чувствуя, как последние остатки самообладания покидают его. — Он… он со мной.       Прайс сделал медленный, осторожный шаг ближе. Его лицо выражало глубокое беспокойство.       — Джонни. Его нет. Мы оба это знаем. Он погиб.       — Я слышу его. Он подсказывает. Спасает меня, — отчаянно прошептал Соуп, цепляясь за призрачную надежду.       Пауза. Мучительная, долгая. Прайс смотрел на него своим тяжёлым, отцовским взглядом, от которого в лучшие времена хотелось спрятаться под землю. Сейчас этот взгляд лишь усиливал чувство вины и безысходности.       — И если он начнёт тебе приказывать, кого убить? Ты тоже послушаешь?       Соуп не ответил. Потому что в глубине души не знал страшного ответа на этот леденящий вопрос. В пустоте его разума царила тревожная неопределённость.