Морской ноктюрн: сердца глубин

В вечно холодных краях и люди рождаются с холодными сердцами — иногда доблестные, иногда равнодушные, иногда жестокие. Чистокровные семьи гордятся своей долгой историей проживания на заснеженном континенте. Семья Ландау яркий тому пример — их прадед, дед, отец были рыцарями и первый сын в семье не отличился, в свои двадцать лет лейтенант, а в двадцать два — капитан целого взвода. Старшая дочь — лучший инженер, создающий ходовые оружия и снаряжения. Младшая — исследователь, отправившийся в экспедицию в свои четырнадцать. Родители ими гордятся. Всё королевство ими гордится. — Сервал, твои действия приравниваются к государственной измене, ты меня слышишь?! — разбитые механические часы под прочными сапогами трескаются, как дешёвый пластик. — Не ровен час, когда я буду вести под стражу собственную сестру! Перед ней грозный мужчина, но в глазах старшей сестры — младший брат, вынужденный разрываться между долгом и семьёй. — Геппи, — беспорядок, который капитан принёс с собой в её мастерскую, не злит, как раньше. Всё бытовое так внезапно меркнет перед той жизнью, что она для себя выбрала. — Ты ведь знаешь, как сильно я люблю тебя и Рыську? Инженер видит, как мужчина готов разрыдаться от переполняющих чувств. В отличие от всей семейки, Гепард имеет тёплое сердце в холодных доспехах. И Сервал безмерно любит это сердце, хочет стать крошечку теплее, как он сам. Поэтому вынуждена идти до конца: — Ты, главное, не отлынивай, если вдруг прикажут, — девушка по привычке толкает кулаком в плечо, едва ли сохраняя ровный тон голоса. Старшая Ландау всегда должна быть примером собранности: — Гоняйся со всей свирепостью, как умеешь. — Я умоляю тебя… — шепчет светловолосый страж, подходит к сестре, ниже его на целую голову. — Отступи. Скажи, что тебя шантажировали, тебе поверят. Кредит доверия ещё не исчерпан, пока имя не определено. Две пары синих глаз смотрят друг на друга — одна с мольбой, другая с тоской. Сервал никогда не уступает. Сервал любит семью, но себя чуточку больше. Это их последняя встреча, как брата и сестры. В тот день они проклинают свою фамилию и благородную кровь, клеймованую служить Белобогу вечно.

…

Угощения таят на языке. Самое первое мороженое в жизни вынуждает Сервал чуть ли не умереть от счастья: — Обалдеть! Оно ещё и вкусное, м-м, о Янтарный Лорд, защити это место от напасти, чтобы здесь всегда можно было поесть пищу богов! Пелагея смеётся, глядя на экспрессию подруги. Потом переводит взгляд на своё лакомство: — Мне ещё немного стыдно, что мы не заплатили за него… — Да брось, — Ландау откусывает слишком много и задерживает слова, быстро вдыхая тёплый воздух. — Продавец сказал же… «Угощаю прекрасных леди». Ты заплатила тем, что прошла мимо. Ешь, нельзя добру пропадать. — Это точно. В Белобоге в виде мороженого только сосульки вспоминаются… Внезапно наслаждаться сладким отпадает всякое желание, потому что Ландау улавливает в чужих словах нотки печали. Она опускает взгляд и со свойственной сестринской заботой спрашивает: — Тоскуешь по дому? — Не по тому, во что он превратился, — Пелагея понимает, что от подобных разговоров ничего хорошего не выйдет. Вряд ли они вообще когда-либо снова увидят белые берега. — Просто секундная слабость, не волнуйся. Лучше расскажи, о чём ты хотела поговорить «без лишних ушей»? — А, это… э-э-э, — теперь Сервал звучит неуверенно. — Чёрт, я даже не уверена, что нас никто не подслушивает. Ну-ка, пойдём. Ловко взяв подругу под локоток, она быстро ныряет в переулки, выискивая место, чтобы прохожие были на виду и без всяких кустов с надоедливыми цветами. От их запаха уже честно свербит в носу. — На самом деле я не уверена, не выдаю ли желаемое за действительное, — они присаживаются на низкий бортик, окружающий небольшой участок земли, из которого растёт ещё маленькое деревце. — Ты слишком много думала над этим и просто разубедила себя, — Пелагея хмыкает, наконец начиная есть знатно подтаевшее мороженое в стаканчике. — Тебе напомнить, что твоя чуйка спасала нам жизнь не раз и не два? — Да, но за столько лет на Талии я стала параноиком. Отовсюду нам угрожала опасность, никому нельзя верить: кто-то прячет пистолет в штанах, а у кого-то хер просто чешется, — вырывается наболевшее. — Я и нашим мальчишкам не очень-то верю, сплю так ужасно. Хотя греет надежда, что им просто хочется жить также, как и нам. — Ох, я даже не знала, что ты… — Пелагея забывает про мороженое. Заправляет спутанные светлые волосы за ухо со своей стороны, чтобы разглядеть уставшее лицо с заметными кругами под глазами. — Я вообще расслабилась… Прости. — Нет, это мне надо у тебя поучиться. Ты ловко втёрлась в доверие нашего капитана, — Ландау толкает в бок и по-заговорщически понижает звук голоса: — Сидели там в его каюте сутками напролёт, м-м. Он ещё и красивый так-то, скажи? — Ну нет! То есть, красивый, — говорит Пелагея, как настоящая строгая учительница, хотя красные щёки выдают с головой: — Но жуткий! И у него точно не все дома… — Ха-ха! Да не нервничай ты так, я знаю, что такие разгильдяи не в твоём вкусе. Если вдруг, конечно, ничего не поменялось. — У меня-то точно нет, а ты как всегда с мужчинами лучше ладишь. Вон, Сампо за собой везде таскаешь. — Так мы по плану капитана вообще-то супруги. — Я не про это! — Пелагея ещё больше пыхтит, потому что недовольна ролью дочери до сих пор. — Он иногда, как побитая дворняжка выглядит, когда на него парни огрызаются и отпора не даёт, хотя такой огромный, — быстро переключается Ландау. — Именно он мне напомнил о кое-чём. Пелагея поправляет очки, вспомнив один из многочисленных дней в море: пока по палубе бегали морские чудовища разной масти, желая отведать на зуб капитана, Сампо и они сидели в каюте. Тогда Сервал вскользь пристала с расспросами к помощнику, но ответ получила самый очевидный. На плечах фокусника всегда покоятся две театральные маски ярко-оранжевого окраса с позолоченными контурами вокруг глаз со ртом — смех и печаль. — О чём ты? Сервал вздыхает, ей самой по виду не нравятся собственные мысли, но она и так много сказала: — У нас в родовом имении трофеи часто хранятся, знаешь же. И когда их накапливается многовато, глава дома даёт добро их отдать в королевское хранилище или на аукцион среди коллекционеров. Так вот, дед Барс к старости совсем не в себе был, его контузило, он бросался на слуг, на маму, на отца. Перед смертью желал, чтобы один единственный трофей остался в имении навсегда под стражей и защитными печатями янтаря. Как из мутной лужи девушка вытягивает очень тусклые воспоминания, где все друг на друга кричат, а она защищает маленького Гепарда от нервного отца, которому никак не достанется титул главы дома из-за сумасшедшего дедушки. — Намекаешь, что боевым трофеем была маска? — догадывается Пелагея. В ответ ей кивают: — Она, правда, была вся в чёрных пятнах, краска слезла вся. Видела один раз и хватило с головой. Злющее лицо в немом крике мне потом в тёмных углах поместья мерещилось. Я просто подумала, мог ли кто-то в бродячем цирке Сампо знать что-то про конкретно эту маску… Но это так неважно сейчас, что я стараюсь забыть об этом. — А что стало с маской в итоге? — Как бы дед не кричал, что нельзя с неё глаз спускать, отец после его смерти сдал её в музей. И в доме сразу всё пошло на лад. Никто не ссорился, не кричал, не срывался друг на друга, а мама потом даже согласилась на третьего ребёнка, — Ландау мечтательно вздыхает, вспоминая вздёрнутый носик младшей сестры. — Правда, маска и на выставке долго не простояла. Не знаю, куда делась, просто в один момент убрали, потому что посетители не интересовались ею. — Может, спросишь у Сампо? Вряд ли же кому-то хуже станет, она, возможно, по другим рукам пошла и- Слова девушки прерывает резкий шум за углом дома впереди. Обе подруги замирают. Вокруг нет прохожих и никто точно не проходил мимо. В таком узком пространстве пройти назмеченным невозможно. Сервал медленно поднимается, давая знак, чтобы Пела держалась позади. Медленными шагами она подходит к кирпичной стене, выглядывая краем глаза за поворот. Никого. Только упавший мусорный бак.

***

Закат вот-вот коснётся горизонта, но они успевают добраться к порту. Бутхилл радуется вдвойне, увидев знакомые фигуры штурмана и певицы: — Пела, Сервал! Он подводит безымянную, кое-как успевавшую следом, к девушкам, пока принцесса пытается отдышаться, мужчина быстро вводит в курс дела: — Помогите придумать резонную причину, чтобы Авантюрин взял её на борт. — Подожди, что? — улыбку Ландау сдувает морским бризом. Теперь она строго грозит пальцем перед мужским носом: — Клянись честью, что не похищаешь её из родительского дома. — Я на кого похож? — возмущается квартирмейстер. — Она больше не хочет здесь быть. Девушка активно кивает за его плечом, складывая пальцы в молитвенном жесте. — Чуть с моста не прыгнула, между прочим. Сервал и Пела переводят шокированный взгляд снова на незнакомку, а та прячет лицо в ладони, словно от стыда. — Чего ты за неё говоришь? — Пелагея подходит ближе. — Меня Пелагеей зовут, а тебя? — Нет у неё голоса. — Это как? — Ландау с подозрением щурится. — Немая бы не понимала. — Она понимает, просто нет голоса. Я тебе не лекарь тут, чтобы внятнее обьяснить. За целый день ни звука не издала. Очень странный недуг. Хотя Сервал многое видала: воины с фронта порой возвращались без голоса, ибо связки обожгло огнём. В любом случае, если девица дурит их, то на корабле быстро визжать вспомнит как. — И что она, по-твоему, должна уметь без голоса, чтобы её взяли в команду? — почесав лоб, Сервал внимательнее смотрит на безымянную. Та смотрит с нескрываемым детским восторгом, что аж сердце сжимается. — Ладно, придумаю что-нибудь. Пела, отвлеки дозорных, а мы втроем пока поднимемся на борт. Времени мало. Благо, при возвращении на корабль проблем не возникает. Только новенькая очень недоверчиво смотрела на кич, пока Бутхилл не подхватил за талию, перенося через стену иллюзии. Тогда-то она и раскрывает рот в настоящем удивлении. Также шокированно смотрят все матросы. — Спокойно. Держите себя в руках, — указывает Сервал им, а повышает голос для другой просьбы: — Сампо, ты где? Пелагее надо вернуться на корабль, помоги отвлечь своими фокусами тех идиотов! — Иду! — фокусник выглядывает с места у штурвала, его улыбка всё также гостеприимна и услужлива. — Моя супруга надышалась запахами Мелустанина? — Ещё и как, дочь верни только, а то скандал учиню. — Капитан, если что, возле носа корабля, — перед тем, как уйти, информирует фокусник, лишь вежливо поклонившись перед незнакомкой. Бутхилл идёт вперёд, взглядом подбадривая принцессу. Сервал скрывает нервозность, сжимая кулаки, а матросы с любопытством продвигаются следом. Не все, только самые наглые и кто не боится получить от квартирмейстера и певицы взбучку. Обычно они не просили ни о чём сверхъестественном. Даже прогулка по Мелустанину, всё же, удалась им благодаря изначальному плану остаться в порту на три дня. Сейчас же они хотят взять на борт нового человека, так что… Авгин не оглядывается на матросов, но знает, кто именно к нему подходит: — Вы вовремя, Сампо только что вернул штурмана, так что мы можем отправляться. Поднять паруса! — Капитан, есть важный разговор, — зовёт Бутхилл. — Важный? — Авантюрин на одних каблуках сапогов делает крутой разворот с жутко неестественным, но, похоже, доброжелательным оскалом. — У моего квартирмейстера появился важный разговор? Я заинтригован! Матовые глаза тут же ловят незнакомку в поле зрения. — Что это? — Капитан, она не мебель, — заводится Бутхилл, но под кашель Ландау сворачивает на другую тему. — Она хочет стать частью команды. — Да, наш скромный женский совет решил, что… — подхватывает Сервал, ощущая, как со спины подходит Пелагея. Её присутствие дарит больше уверенности: — Нам необходима моральная поддержка в столь тяжелом приключении. Эта девушка умеет… Дальше слова проходят мимо ушей Авантюрина. Ему этот спектакль до одного места, поэтому пират сам всматривается в миловидное личико. И только когда их глаза сталкиваются, у обоих выражение начинает отражать интерес. Авгин забывает, что вообще ведётся разговор. Квартирмейстер что-то там поддакивает и опускает руку на плечо гостье, но всё неважно. Глаза, рождённой на дне морском — в них отражаются чистейшие глубины, магия прекрасного мира, непостижимого для человека. Он всегда узнает их неповторимое сияние. — Конечно! — безэмоциональность сменяется радостным восклицанием. — Добро пожаловать на борт, мисс! — Что? — в один голос переспрашивают Пела, Сервал и Бутхилл. Ландау добавляет: — Я ведь ещё не закончила, с чем она может нам помочь… — А я и так вижу, что наша прекрасная гостья имеет талант в… в чём-то точно имеет, — авгин подходит поближе, специально берёт руку девушки своими двумя. — Так как тебя зовут? Я запамятовал. — Нет у неё голоса, я только что сказал! Имени не знаем, чем слушал?! Браслет не реагирует. Если она владелец, то всё из-за человеческой оболочки, которая напрочь сдерживает всю могущественную ауру. Очень качественная, стоит сказать, хотя глаза даже скрыть не попыталась. Тем более, если прячет голос — он имеет особую силу. С неё глаз спускать нельзя. Вариантов достаточно: либо сирена, либо русалка, либо его долгожданный осьминог соизволил явиться. Нашла наивного Бутхилла, обдурила какой-то сказкой, выманив предложение прийти сюда. Вполне в духе нелюдимых обитателей глубин. Хочется даже пожалеть обманутого квартирмейстера, Авантюрин-то со многими трюками знаком, поэтому обдурить его в априори невозможно. — Ох, бедняжка, а писать умеешь? — снаружи капитан не теряет гостеприимного лоска. — Да сказали же, что не умеет! — к возмущённому крику Бутхилла и Сервал присоединяются матросы, которые на расстоянии пятнадцати шагов, и то услышали, о чём говорили товарищи. — Я тоже не умею, ха-ха! — не прогинается капитан, разворачивая новенькую лицом к команде. — И писать не умею, так что не переживай! И за имя тоже! Новое придумаем, будешь не хуже Горацио! — Рацио! — исправляет команда. — Так и хотел сказать, не поверите. Где он, кстати? — Он ушёл на нижнюю палубу, — информирует Сампо, возникая из толпы. — Сказал, что здесь шумновато, вот я и провёл его вниз. — Ладно, тогда давайте думать имя для новенькой! Бутхилл, Сервал и Пелагея вытирают испарину со лба.

***

— Лучше бы они кричали от предсмертных мук, — шипит злобное нечто, завернутое в ткань тёмного плаща, медленно покачиваясь в растянутом гамаке. — Нет, ну правда, чего они рвут глотки? Ещё и топчутся, как скот в стайне по этой палубе. Прикрывая чувствительные уши, Веритас ощущает, как кровожадная природа желает вырваться наружу и перемолоть кости всем, чей рот может издавать звуки. Вода бы так с ним не поступила, приглушая любую звуковую вибрацию. Благо, с ним ещё никто не лез разговаривать. Не зря выбирает для себя образ, всё же, болезненного человека, поэтому может вот так лежать днями. — Только надо научиться, для начала, делать вид, что я умею спать, — ворчит Веритас, шевелясь под накидкой. — Вообще с актёрской игрой надо быть внимательнее. Все щупальца мне подсказывают, что этот пурпурный бычок слишком прозорлив, просто вслух много не болтает. Проходит неизвестно сколько времени, пока осьминог пытается обмануть свой разум, убеждая себя, что он по-прежнему в своей тёмной-тёмной пещере, где-то глубоко-глубоко под водой. Здесь нет суеты, звука голосов, только редкие пузыри воздуха. Слух рефлекторно сосредотачивается на том, как вода снаружи легонько ударяется о корабль. Идеальное медитативное состояние прерывает неуместное шебуршание. Рацио резко берёт воздух через нос и выглядывает хищным глазом из своего укрытия. На второй палубе, где он находится, есть ещё спальные (громко говоря, просто сборище тканей, пушек, мешков и кое-каких коек) места для команды, так что вещей тут неоправданно много. Только из людей Веритас никого не наблюдает, поэтому смело выпрямляется и замирает. Звуки прекращаются, но стоит немного подождать и шорох опять появляется. Очень далёкий. — Внизу же трюм, — констатирует осьминог и спешит вернуть на яркие глаза серую пелену, потом натягивает повязку и ложится обратно. — Вероятно, там у них продукты или другой мусор, а значит, и крысы. Боже, эти люди ничего в порядке держать не могут. Хотя зачем им продукты, если они тут бессмертные?.. Для пленников или пассажиров. Очевидно и даже смешно. Смешно, правда, до тех пор, пока Рацио не вспоминает, что сам прикидывается смертным пассажиром и ему предстоит есть ту еду, в которой, видимо, покопались крысы. — В жизни такого унижения не испытывал, мерзкие-ш-шумные-неопр-рятные… — дальше слова превращаются в бубнёж, пока тёмная макушка полностью не пропадает под плащом.