Морской ноктюрн: сердца глубин

Яркая вспышка ослепляет, лишает любого осознания. Где он? Пустота осознаётся спустя время. Авантюрин приходит в себя посреди леса. Некогда непослушные ноги вновь отзываются, позвоночник восстанавливает опорную способость. Мужчина не спешит вставать, ртом вбирая как можно больше воздуха. Может, он умер давным давно, ещё во время прохождения испытания Алмаза? Никто ведь не скажет, что случается после смерти, вполне возможно, что заботливое море сплело ему вечный сон, где он с огромной силой путешествует с друзьями, сражается с чудовищами, как мечтают все дети. — Что же это за спокойствие после смерти, если и здесь меня преследуют потери? — вкрадчиво смеётся над собой авгин. — Хватит мечтать, ты проживаешь свою единственную жизнь… — пауза и на одном выдохе: — Это всё ещё она. Неказистая, абсурдная, непостоянная. Сначала мужчина перекидывает одну руку к другой, чтобы лечь на бок и только потом, упёршись ладонью в мягкую землю, начинает подниматься. Он вспоминает, как внезапно потерял сознание, пока пытался нагнать беглеца, поэтому не сразу понимает, куда смотреть — крутит головой, рассматривая одинаковые лесные пейзажи, шаги даются нелегко, его слегка водит от ствола к стволу, как после парочки кружек крепкого рома. Ещё один вдох, Авантюрин упирается локтём в дерево и закрывает глаза. Где-то недалёку, судя по запаху, находится берег моря, к которому он так стремился. Разрушенная водонапорная башня далеко позади. Рассвет понемногу проглядывается через высокие тонкие ветки над ним. Хромым, но уверенным шагом авгин покидает заросли, рассматривая безграничный горизонт. Песок вокруг чист, ни единой души поблизости. Жители Вонвака вообще держатся поближе к центру острова, их будто отпугивает вода, отчего окраины полностью принадлежат природе. На западе с его местонахождения видна область с тёмными тучами. Они огромным сгустком сосредоточены над показывающимися из-под воды рифами. Даюй Сяньчжоу, а прежде Фауриан. Авантюрин тяжело сглатывает, полностью поворачиваясь к печальному виду. Взгляд оторвать не может. Когда-то континент нагварианов встречал корабли высоким утёсом, как точёная стрела, а под ним разбивались высокие волны. Самые смелые прыгали оттуда в воду. Сугилит не прыгал, потому что человек разобьётся с такой высоты, но амплуа не позволяло ему это признать, говорил — смелость не прыжками с высоты проверяется, и с ним никто не спорил. Порой нагварианы так не хотели быть нагварианами, как желал этого он. — В ту ночь всё небо искрилось синими и фиолетовыми вспышками, — вдруг выдёргивает из размышлений знакомый голос. Рацио тут как тут. Сидит на мели, не позволяя щупальцам остаться без внимания влаги. Он смотрит туда же и не выглядит разъярённым, вопреки ожиданиям пирата. — Ты видел, что там случилось? — без энтузиазма спрашивает авгин. Ему одновременно хочется знать всю хронологию «от» и «до», а с другой — он ничего уже не изменит. В ответ чудовище отрицательно качает головой и начинает перебирать камни возле себя, если попадаются ракушки, то рассматривает их чуть дольше. Они молчат. Не от того, что сказать нечего, пирату вот есть что, но, похоже, пуля, попавшая в его нефизическое тело, отняла часть выносливости. Сил на привычную имитацию оживлённости даже нет. Осьминог впереди, наверняка, также опустошён, поэтому для переговоров самое время. — Ты решил отказаться от возможности выйти победителем после того, как я тебя поймал на наживку, — начинает пират, остановившись в двух шагах за спиной Рацио. — Соизволишь объяснить свой мотив? — Я победил, не знаю, о чём ты, — он продолжает заниматься невесть чем, не поднимая головы. — Ты, к слову, тоже. — Ты нарушил правила. — У тебя было запасное оружие. Никто не докажет, что ты им бы не воспользовался в любую секунду. Раньше авгин думал, что ему по признаку крови характерно людей вокруг пальца водить, но теперь его выставляют виноватым в ситуации, которую и не он создал. Игру начал он — правда. То, что осьминог решил ослушаться правил, неудивительно, поэтому авгин прятал запасное оружие. Впрочем, проклятию не объяснить деталей. Было условие для победы — выстрелить в оппонента. Каждый справился… нечестным способом. — Ладно, но ты не удивлён исходом. Почему ты нас до этого довёл? Молчит. Глубоководные порой хуже детей — им за любой вздох подавай что-то в ответ. Пират закатывает глаза: — Ещё одного камня нет, чтобы покормить тебя, будь добр, прояви хоть каплю дипломатичности. — По договорённости я должен был вернуться к тебе после твоей победы, вот он я, — осьминог вообще меняет тему, но говорит всё ещё по делу, откладывая все безделушки обратно в воду: — Ты, в свою очередь, обещал отказаться от браслета. Отдавай. Большая рука раскрывается в ладони. Авантюрин поднимает руку с украшением к груди: — Он мне очень нравится, — вот и голос начинает слушаться, позволяя робко интонировать: — Давай я просто его себе оставлю и обещаю к нему не обращаться. Яркие глаза сужаются. Зрачок вытягивается в тонкую нить. Ни капли сострадания к чужому положению! — И-кто-здесь-теперь-нечестно-играет? — шипит безжалостное чудовище. — Это единственная вещь, благодаря которой мы можем искать друг друга! Она больше не даёт никаких преимуществ! — пират замолкает и сразу же вспоминает благодаря своим словам иное: — Хотя нет, пока мы шли на встречу с Топаз, в нём словно были твои пережива- Рацио делает выпад, пытаясь когтями оттяпать кисть, где находится украшение, но Авантюрин рефлекторно отпрыгивает подальше на сушу. Он не спешит говорить, глядя на гневные извилистые движения щупалец. — Тебя за язык никто не тянул, выполняй свой уговор, пират, раз так хвастался своей честью, — напоминает чудовище. — Найти другую возможность отслеживать друг друга не проблема! У нас обоих фокусов предостаточно. — И что ты сделаешь с ним, как только я его верну тебе? — Тебе какое дело? Авантюрин продолжает смотреть, не моргая. Без какой-либо эмоции. Он выглядит непривычно, вызывая у Рацио ещё больше раздражения. Перепады настроений человека вызывают неопределённость, чудовище не может считать, чего от него ждать. — Уничтожу его просто, — признаётся он под испытывающим взглядом аделаидовых глаз. Несколько секунд пират не двигается. Только ветер между ними гуляет. — Ладно, — авгин отстёгивает украшение, с нежностью рассматривая уже полюбившийся огромный камень. Губами прикасается к прохладной поверхности, нашёптывая: — Было приятно познакомиться, моя прелесть. Украшение отправляется в короткий полёт. Рацио ловит его не без выражения всемирного отвращения, но сразу же сжимает в пальцах. Он тормозит, снова поглядывая на авгина. Заметно, как он упёрто над чем-то размышляет, не желая озвучивать чего-то вслух. — Есть вопросы? — Авантюрин всё ещё присматривается, словно впервые. Из-за солнца за спиной на его лице образуется тень, делая глаза кукольными, с отталкивающим искусственным свечением на радужке. — Ты… — почти сразу отзывается чудовище, формулируя мысль на ходу. — Ты всегда через подаренные украшения так ощущаешь дарителя? Или это случайность? — Значит, тебя волнует не то, что я мог отследить твоё местонахождение, а то, что мог считать эмоции? Смекалка собеседника приходится осьминогу не по вкусу, судя по тому, как звучит в приказном тоне: — Отвечай. — Да, украшения всегда давали мне возможность заглядывать глубже в людей, которые со мной имели дело. Это помогало понять, когда они хотят сбежать или подставить. Не знаю, почему с тобой сработало также. — А почему не должно было? Авантюрин на секунду хмурится сильнее — он правда не понимает? Сарказма в вопросе не слышно, а если бы был, то Рацио не позволил бы его пропустить мимо ушей. — Потому что ты не человек, а глубоководное создание, — авгин не верит, что вообще отвечает подобным образом: — Ты, конечно, кроха ещё, но тебе должно быть понятно, что, несмотря на около-приближённое к человеческому туловище, вы вообще ничем не похожи. — Получше тебя знаю, мелкий бычок! — снова заводится Рацио, моментально зажигая синее пламя вокруг браслета. Через секунду на ладони и праха не остаётся. — Лучше думай над тем, через какую вещь нам связываться теперь! — Бычок? Мы перешли на кодовые имена? — Это намёк, что я тебя могу съесть и не подавиться, если ты не перестанешь действовать мне на нервы. — Хм-м, ладно, не злись, есть у меня идейка, — Авантюрин снова подходит ближе. Жуткая безэмоциональная маска сменяется оживлённостью. В руках появляется игральная фишка. — Держи. Идеально круглая чёрная монета с золотыми узорами падает в ладонь Рацио. Несколько раз яркие глаза метаются с неё на пирата. — И? — Стоит подкинуть один раз в воздух и второй обладатель будет знать, где она приземлилась, — синие пальцы сноровисто перекладывают монету между собой. — Минус только в том, что, если она упадёт, к примеру, в твою руку на этом берегу, и ты уйдёшь отсюда, то смысла в этом нет. Мне не будет известен твой маршрут, пока ты не подкинешь её вновь на новом месте. Очевидно. Довольно разумный недостаток. Осьминог задумывается, как можно улучшить новый взаимный компас. Вытянутые ногти одной руки прикасаются к поверхности воды: — Мне нужен кто-то из вас, выносливый и чтобы мог разделиться пополам. Авантюрин понимает, что обращение идёт не к нему, поэтому с любопытством смотрит за чужими движениями. В месте, где чудовище прикасается к воде, образуется маленькое зеркало, из него молниеносно вылетает крупный лазурный огонёк. На той стороне отражения видно, как толпа других таких же бодается между собой, не давая пройти никому, кроме сноровистого счастливчика. — Чудно, — Рацио поднимает свою фишку на уровень вызвавшегося энтузиаста. — Одна половина твоя нужна здесь, — лёгкий кивок в сторону пирата. — Вторая там. Это будет твоим вместилищем. Просыпаешься, когда кто-то подбрасывает монету, и не засыпай, пока не услышишь… Веритас хмурится, пытаясь придумать что-то, чтобы и пират запомнил. Он бы с удовольствием использовал фразу на каком-нибудь вымершем языке людей — iterum convenire, к примеру, или смешать с языком нагварианов, чтобы получить то, что никто, кроме них, не поймёт. — Он должен «засыпать», когда мы встретимся, верно? Тогда подойдёт «шторм утих», — незамысловато вклинивается авгин. Как банально. С другой стороны, непримечательные фразы в глаза не бросаются, хотя есть нюанс: — Шторма в море нет уже половину столетия. Такое говорить крайне подозрительно. — У меня изо рта всякое вылетает, — пожимает плечами Авантюрин. — Вообще, у меня репутация человека с сомнительным уровнем здравого рассудка, поэтому никто даже не удивится. — Пусть, — осьминог решает не спорить хотя бы здесь, продолжая давать наставления огоньку рядом с собой: — Услышал? Реагируй только на наши голоса. В руках чужаков без нашего разрешения не подавай признаков существования. Контур огня меняется, он превращается в человеческую руку с поднятым вверх пальцем, намекая, что всё понятно. — Ух ты, — Авантюрину такие фокусы определённо нравятся. Лазурное свечение делится напополам и одновременно погружается в каждую фишку. — Что это за существо? Это же они притворялись крокодилами и другими морскими существами, пытаясь откусить от меня лакомый кусочек для тебя? Рацио без зазрения совести, что его раскрыли, подтверждает: — Да. Откуда они взялись, не знаю. Они уже были в пещере, на которую я наткнулся в поисках нового логова. С тех пор не отстают от меня и почему-то слушаются, по крайней мере, я не могу на них влиять. — Интересно, раз они имеют сознание, то вполне могли быть когда-то в живой физической оболочке… — Сейчас эти размышления ничем тебе не помогут, — Рацио скрещивает руки на груди. — Что будешь делать дальше? Я так понимаю, слушать меня ты не собираешься. — Чего ты так сразу, конечно буду, — предплечья разводятся в стороны, полностью открывая вид на обнажённые ключицы и верхнюю часть груди. Авантюрин пытается подступиться поближе к огромной глыбе из щупалец и презрения, которое отныне олицетворяет его Сердце. — В твоём рассудке, в отличие от моего, сомневаться не стоит. Однако, чтобы оказать сопротивление Гармонии, нам нужно, чтобы моя команда как можно скорее осознала весь спектр своих возможностей. — Зачем тебе эти остолопы? — кривится Веритас. — Они же не ради этого собрались на твоём корабле, отпусти их, пусть беснуются на суше. Силы камней, моей и твоей хватит. — Оу, ты хочешь путешествовать наедине со мной? — затейливо тянет авгин, пальцем успев ткнуть в чужой лоб, прежде чем его кисть поймает щупальце. — К твоему сожалению, мои способности крепко связаны с кораблём, а Павлин без команды… Мягко говоря, никуда не поплывёт. Ещё один сюрприз от Алмаза, видимо. Рацио фыркает, он не имеет ничего против своего сородича, но любовь чудака к замудрённым условиям и стратегиям крайне озадачивает. Осьминог не вдаётся в подробности, понимая, что пирату лучше знать. — Ты же можешь обращаться и без корабля в того чудика в маске, разве нет? Спокойно нырял и плавал под водой, как рыба, когда отбивался от моих фантомов, — чудовище ладонью очерчивает фигуру авгина сверху-вниз. — В чём проблема обратиться, и я тебя просто буду таскать за собой? Уж одним щупальцем могу пожертвовать. — Как великодушно… — пират пытается представить картину, как каждый день его просто таскают туда-сюда под водой в шикарном обличии Каменного Сердца. Весело, но унизительно. — Во-первых, тот чудик, это «шкура» глубоководного, которая правда позволяет мне неплохо чувствовать себя под водой, но не на тех глубинах, по которым ползаешь ты и все, кто реально живёт под водой. Во-вторых, Топаз меня предупредила: чем чаще использую свои силы камня, тем быстрее сойду с ума. И изменилось ли что-то, когда ты его съел — никто не может гарантировать. Всё ведёт к одному. Чудовище, смирившись с поражением, бурчит себе под нос: — В бутылочку посадить легче, что ли… — Чего-чего? — не смог расслышать пират. — Я на корабль снова не поднимусь, — громче отвечает Рацио. Вздохнув, Авантюрин сочувственно смягчает интонацию: — Придётся, моя радость. Веритас скрещивает руки на груди. На него подобные манипуляции не действуют: — Нет. — Я буду разрешать тебе прыгать в воду, когда по ней соскучишься. Осьминог клацает языком под подлый смешок со стороны: — Мне легче оставаться в пещере и подниматься, когда буду необходим. Пользы от меня там никакой, тем более, если ты хочешь потратить время на обучение своих сопляков. — Не легче, потому что Герта уже наверняка рассекретила маленькую сирену. И, как я понял, её голос у тебя. Удивительно, как вы вдвоём оказались на моём корабле. Тоже твоих хитроумных щупалец дело? — Мне, по-твоему, нечем заняться? Она должна была сидеть на Мелустанине и очаровывать местного короля! — раздражается чудовище. — На кой чёрт ты её к ведьме отправлял вообще? — Я же не знал, что ты её пение себе присвоил! — Авантюрин слышит обвинительную нотку в чужом голосе. — Намекни ты мне, что не стоит, я бы не стал! Мне даже неизвестно, кто она и как Бутхилл её нашел! Знал бы, если бы слушал рассказ, когда сирену впервые привели на борт, но об этом пират решает не упоминать. — Робин — ведущий голос Амфитеатра Гармонии, — коготь одного пальца указывает на медальон, висящий на шее. — Пока она на твоём корабле, с Тритоном можно выйти на сделку. — Вот как… — Авантюрин прячет руки в карманы плаща, начиная раскачиваться взад-вперед. С чего-то рассматривает свои ничем не примечательные сапоги. — Что уже случилось? Её поймали? — догадывается Рацио. — Да, Павлин уплыл от берега Вонвака подальше из-за преследования Смога, а потом ещё и Герта присоединилась. Только после того, как Робин сошла с курса, вернув себе хвост, Ведьма пошла за ней, оставив корабль в покое, — сделав виноватую улыбку, авгин заканчивает: — Деталей не знаю, я могу только осознавать по образам, что происходит на борту, но не слышать происходящее. Оставаться на прежнем месте небезопасно. Пусть у Робин нет голоса, но у сирен есть множество способов коммуницировать, а то, что её приведут за ручку к Тритону, нет сомнений. Не хватит у неё сил далеко уплыть от такого могущественного существа, как Герта. Его личность, считай, раскрыта. Рацио с горечью оглядывается на волны за собой. Он так скучает по тишине глубин, но если сидеть там и дальше, то в конце концов настройка доберётся до каждого уголка всемирного океана, морей, рек, озёр и проливов. Всего несколько дней высосали из него уйму сил. Зола гнева ещё тлеет и придаёт сил. Запах сожжёного спокойствия застревает в чувствительных рецепторах. Нельзя сдаваться, нельзя жаловаться, нельзя даже допускать мысли, что не выйдет. Он совсем недавно поглотил столько сил, их хватит, чтобы сопротивляться сну. — Ладно, видимо, выхода нет. Но сам говори своим морским укротителям, чтобы ко мне не лезли, и главное — не задавали мне вопросов. Я совершенно недружелюбен. — Вроде бы ничего не поменяется с твоего первого присутствия, разве что теперь актёрствовать не надо будет! Все в плюсе! — Да-да, сейчас ты и поведёшь, — осьминог без спросу вытягивает щупальце неожиданно далеко и обхватывает пирата вокруг живота. — Ой, а других вариантов нет? Авантюрин на пробу пытается наклониться по сторонам. Ощущение живой удавки вообще не импонирует, тем более такой сильной. В ответ он видит только самодовольный оскал, прежде чем его резко утягивают с берега, как приглянувшуюся красивую ракушку.

***

Несколько дней под водой проходят в сплошном смазанном кошмарами сне. Бутхилла знобит, мысленно он прощается с жизнью, потому что никогда прежде тело настолько сильно не теряло самообладание даже от пулевых ранений, даже когда его ногу хладнокровно отрубали лезвием незаточенного топора. Он ненавидит себя. Свою никчёмность. Как на суше он не смог отбиться от чудовищ, чтобы спасти Раппу, так сейчас — беззащитной девушке пришлось жертвовать собой, чтобы спасти его, весь корабль. Дрожь не прекращается, а периодически его хватают судороги. Ему то жарко, то холодно и нигде нет спасения. Он слышит, как смеются люди, не над ним, словно за кружкой выпивки что-то обсуждают, но он не слышал раньше на корабле их голосов. Хотя, может, он настолько тронулся умом, что позабыл всех на свете. Кроме Раппы и Пуночки. Их глаза, опечаленные, с выражением непролитых слёз поочередно сменяют друг друга в его бреду. Чьи-то крики постоянно доносятся с палубы: то ли его собственные от боли, то ли призывающие идти на абордаж. Он не понимает, не осознаёт ничего кроме того, что снова слаб, калека, а, возможно, через несколько суток уже и покойник. Пусть лучше так, Бутхиллу не будет покоя на той стороне от того, что не смог добраться к Раппе, но терпеть непрекращающуюся агонию нет сил.

…

Сервал сбивается со счёту в какой раз меняет тряпку на горячем лбу квартирмейстера. Руки берут тёплую ткань, опускают в прохладную воду, старательно отжимают и вновь прикладывают к бледной коже. Мужчина постоянно зовёт Раппу и Пуночку, иногда грязно ругается, но в себя не приходит. Постоянно дёргается, лежа в подвешенном гамаке и укутанный в ткань, которую команда смогла найти на борту. Лицо серое, как каменное надгробие, и губы совсем безкровные. Бутхилл почти сразу впал в это состояние после ухода сирены. Вся команда подумала, что простыл от нахождения в воде, но чем дальше идут дни, тем больше опасений прокрадывается в сердца пиратов. Ходит слушок, что Ведьма прокляла, хотя Искорка сразу этот вариант исключает, но квартирмейстер иногда вскакивает и кричит в пустоту, как сам не свой. Его приходиться укладывать обратно в четыре руки. Он находится под палубой, но каждый приступ слышно даже наверху. И никто не может до него дозваться. Пуночка могла бы, возможно. На лестнице раздаются тяжёлые, но осторожные шаги. Якуб принес небольшую каёмочку с тёплым бульоном. — Сервал, иди отдохни, я с ним посижу, — мужчина опускает руку на плечо певицы. — Ты и так тут весь вчерашний день просидела, совсем как он скоро будешь. Иди к Пеле, а я его, вот, — мужчина неловко указывает на тёплую жидкость. — Напою чуть-чуть. — Думаешь, ему это поможет? — слабо шелестит голосом девушка, скользя взглядом по острым чертам лица. — Нам ничего не остаётся, а тепло изнутри тоже можно сохранять. Я так друга по работе лечил. Сервал не знает, чем может помочь, поэтому поднимается со стула, уступая место у квартирмейстера их коку. На негнущихся ногах певица поднимается на палубу. Резкий свет солнца режет глаза. Они уже поднялись на воду? Команда сразу реагирует на появляние девушки, но никто не спешит обступить для расспросов, как обычно, на её удивление. Только смотрят с глухой тревогой, отвлекаясь от дел. — Сервал! — Пелагея подбегает тут как тут, берёт в свои руки чужие ладони. — На тебе лица нет, пойдём в каюту капитана, там поспишь! Улыбка в ответ получается вымученная. Вместо слов, Сервал освобождает одну кисть и прикасается к щеке подруги. — Прости, но даже если лягу, то уснуть не смогу. — Не извиняйся, — с дрожащим голосом вертит головой штурман. — Пойдём тогда к Сампо? Может, расскажешь, что случилось, и тебе станет чуть-чуть легче? Пожав плечами, певица не отказывается навестить фокусника. Тот с тех самых пор, как они отплыли от Вонвака, находится за штурвалом. Он встречает девушек с неизменно бодрым выражением, на котором явно читается сочувствие. — Куда мы держим путь? — Ландау оглядывает однотипный пейзаж вокруг. — Пока что стараемся держатся между Мелустанином и Вонваком, чтобы капитан смог быстро до нас добраться. — И как долго нам его ждать? — Столько, сколько необходимо. Без него Павлин далеко не уплывёт, — мужчина отпускает штурвал и полностью поворачивается к девушкам. — Он не оставит команду, если не потеряет рассудок. — А если уже потерял?! — взрывается Сервал, одной рукой до болезненного зарываясь в свои светлые локоны. — Да как это вообще?! Сколько ждать? День, два? Неделю, месяц или сто лет? Мы здесь как потерянные сироты не можем и шагу без него ступить, потому что чуть что, и на нас выпрыгнет огромное чудовище! Когда я поднималась на этот корабль, я хотела сбежать из ада, а не променять его на другой! От собственного надорванного голоса в ушах звенит. Голова кружится. Только поддержка Пелагеи под локтём служит опорой. Она ничего не говорит, только прижимается поближе, ей нечего ответить. — Мне жаль, что мы оставили вас напроизвол. Встретить силу глубоководного чудовища в расцвете сил будет испытанием для любого из нас. — Сампо говорит тихо, прижимает правую ладонь к левой стороне груди. — Обычно Герта не любила применять силу, но столько изменилось, и мы этого не предвидели. Прости, Сервал, — фокусник делает поклон, опуская голову. — Мир, в который вы попали, всегда был скрыт и полон чуда, но смута не обошла его. Я от имени капитана прошу вас продержаться и помочь нам, потому что, судя по рассказам, принесённым с Вонвака, теперь и суша втянута в немыслимый план. Сил никаких нет, Сервал становится чуточку стыдно и совсем всё равно: — Чем мы вообще можем вам помочь? Мы просто люди. — Простые люди разве имеют за своими плечами историю ведения повстанческого движения против власти своего королевства? — фокусник поднимает голову и лукаво подшучивает. — Простые люди бы не пошли за чудаком, у которого рука отваливается при желании у всех на глазах. «— Ундина точно какая-нибудь», — эхом раздаются слова в небрежном тоне. Сервал совсем забывает попытаться принять новую информацию о себе из-за гущи происходящих событий. Она никогда не ощущала отличий между собой и окружающими, а сильный голос и интуиция обычный талант для человека, как казалось раньше. — Пошли только отчаявшиеся придурки, — вздыхает Ландау. Ведь правда. Суша настолько измучила её, но она никогда не размышляла о море, как об отдельном мире, как сейчас. Девушка прислушивается к шуму волн, они немного успокаивают. — Прости, я не хотела срываться на тебе. И так постоянно все это делают. — Сервал, ты устала, тебя никто не стал бы винить, — Пелагея трётся виском о плечо певицы. — Она права, — фокусник раскидывает руки в приглашении. — Не бери в голову, ты держалась молодцом. Хотите обнимашек? Я знаю, что это укрепляет дух! Девушки немного пятятся назад от столь сомнительного предложения. — Я тебе говорю, что нельзя позволять другим на себе срываться. Неужели тебе приятно такое сносить? — Это не проблема! — энергично отрицает улыбчивый мужчина. — Все эмоции ведут к радости. Если вы вдоволь покричите и будете счастливы, то моя задача, как фокусника, будет выполнена! Пелагея и Сервал в очередной раз вспоминают, что имеют дело с ненормальными, хотя сами уже к таковым фактически относятся.