Клинический случай

— Не плачь. Зачем плакать?

— Потому что я очень счастлива и в то же время мне страшно.

— Не надо страха. Страх — нехорошо. Страх съедает душу.

(«Страх съедает душу», 1974)

***

Миша во время последнего разговора по телефону сказал Арсению: — Мы вывезем, честное слово. Верилось в это с трудом, но пришлось сказать: «хорошо», потому что других вариантов не было. Парни должны были остаться в городе до весны — потом их ждал переезд и поступление. Остальными детьми Маренковых уже занималась Организация. И вроде все вышло лучше, чем ожидалось: с опекунами разбирались органы, дети находились под защитой, а инспектор с координатором закончили свою работу. Но эта история никак не отпускала. Арсений сидел на краю дивана в одних штанах, держа футболку в руках и морально готовясь ее надеть. Изредка он мог надолго застыть в одной позе, глядя в стену и не реагируя на внешние раздражители. Стоило проверить чемодан и лечь спать — завтра предстояла долгая дорога до вокзала. Однако он продолжал сидеть, прибитый реальностью к земле. Он не заметил, как в его дверь постучали, не услышал, как Антон несколько раз спросил, можно ли зайти, и никак не отреагировал, когда рядом продавился матрас. — С тобой можно побыть? — раздалось в полумраке. Наконец, мужчина вышел из своего оцепенения: взглянул на футболку, потом на себя, потом снова на футболку и шепотом ответил: — Да. Завтра нужно было уехать, нужно было оставить все в этом городе, вернуться к нормальной жизни. Но только болело так, что до нормальной жизни было слишком далеко. Антон пересел к стене, но больше не сделал ни одного движения — он молча ждал. Только вот не смотреть у него не получалось — еще никогда Арсений не сидел с оголенной спиной напротив и никогда не позволял наблюдать за собой. — Ты прожжешь во мне дыру, — проговорил он неслышно, откладывая футболку, — Я чувствую твой взгляд у себя на затылке. — Не на затылке, ниже. Разглядываю твои выступающие лопатки и родинки на плечах, — беззастенчиво ответил Антон, — Это плохо? — Это смущает, — и голос стал тише, — Довольно сильно. Инспектора в комнату так никто и не пригласил. Тот бы не простил себе смущения. Стоило Антону чуть наклониться вперед и коснуться рукой тонкой кожи у изгиба шеи, Арсений дрогнул. — Повернешься? — Нет, — дрожь одолевала все сильнее, — И так слишком близко. — А ближе ты быть не хочешь… — подумал парень и тут же осекся, осознав, что озвучил свою мысль вслух. — Ты спрашиваешь или утверждаешь? — Размышляю, — рука медленно поползла вперед, обнимая за талию. Далее — очертила впалый живот: пальцы пробежались по ребрам и выше, к груди, обнимая нежно, но с толикой тревоги. Антон чувствовал — у него у самого дрожали ладони. Раньше он не пугался сделать что-то не так, потому что раньше ему не приходилось иметь дело с человеческой хрупкостью на короткой дистанции. Когда он коснулся губами чужого плеча, Арсений увернулся, но из объятий не улизнул. — Тебе не по себе? — послышалось шепотом. — Есть такое, — тот робко отклонился назад, позволяя Антону обнять второй рукой, — Но не в плохом смысле. Просто тяжело, когда мир внезапно встает с ног на голову. — Конкретно в эту минуту? — ему кивнули, — Не подозревал, что для того, чтобы перевернуть твой мир, достаточно залезть к тебе на диван. — Если бы все было так просто… Арсений повернулся в пол-оборота, все так же избегая прямого зрительного контакта, но теперь прижимаясь к шее парня. Пульс ускорился, и кто бы знал, что это означало. — Просто мне странно встречать взаимность, странно чувствовать опору в ком-то, кроме себя, а еще странно видеть, что желание может быть чем-то большим, — и снова раздался тяжелый вздох — контрольный перед ураганом, — Я не привык к тому, что хотеть можно не только тело. И что дело может быть вообще не в нем. Сказать, что Антон оцепенел — ничего не сказать. Он знал, что не ослышался, но пока не понимал, что сильнее приводило его в исступление: само признание или тот шлейф боли, которое оно несло. — Я падаю, Антон, — Арсений поднял голову, вглядываясь ему в глаза, — И кромешно растворяюсь, — окончание фразы: «в тебе» так и повисло в воздухе, — Ты уже подобрался запредельно близко, сам того не понимая, а я уже наделал достаточно глупостей. — И? Глаза в глаза. Нос к носу. Все, что осталось — одно дыхание на двоих. — И я знаю, что дальше вариантов для экстренного торможения уже не будет, — ладонь легла на щеку — так выглядело начало финального акта, — Каждый раз, чувствуя, что ты целуешь в ответ, я хватался за очередной стоп-кран, ругая себя за то, что сам это все и начал. А теперь… — ему не дали договорить. Антон мягко дотронулся губами до его губ, укладывая мужчину на подушку. Следом — поцеловал настойчивее, выбивая сдавленный выдох. Все для того, чтобы обезоружить окончательно. — Хочется верить, что теперь стоп-краны тебе уже не потребуются. Он проговорил это так уверенно, хотя сам не был уверен ни в чем: ни в своих словах, ни в настойчивых касаниях, которые благосклонно принимали, ни в мелких поцелуях, рассыпавшихся по чужим щекам и подбородку. Арсений доверял, зарываясь пальцами в пшеничные волосы и устанавливая зрительный контакт. Ему хотелось смотреть, ему хотелось видеть подтверждение тому, что все происходило взаправду. — Знаешь, мне нравится, когда секс называют «занятием любовью», — молодой человек поймал замыленный взгляд голубых глаз, — В этом есть доля романтики. Все же, раздеваясь перед кем-то, далеко не всегда обнажаешь душу. А бывает и наоборот, — Антон потянул свою кофту наверх, выпутываясь из рукавов, — ты полностью одет, а внутри — совсем голый. — Тогда мы с тобой слишком часто видели друг друга голыми для коллег по работе. — Вот так и работает моральный эксгибиционизм. И оба засмеялись: громко, искренне, как не смеялись давно. Кажется, стены этой хрущевки не привыкли к тому, чтобы здесь кто-то хохотал. Было, действительно, весело, но ровно до того момента, пока Арсений не взглянул на чемодан, потом на себя, осознав, что кроме боксеров на нем больше ничего не было, и пока не перевел взгляд на Антона, который думал о чем-то своем, поглаживая его лодыжку. Температура в комнате внезапно поднялась, когда аккуратным движением Антон настоятельно попросил развести ноги шире, а сам подобрался совсем близко, нависая сверху. Взгляды столкнулись, но глаза Арсения забегали — он знал, о чем переживал на самом деле, но озвучить это не мог. — Я без понятия, что будет завтра, когда мы сядем в поезд, не знаю, что будет, когда мы вернемся домой, и я ничего не могу обещать, — шепот разрезал их общую тишину, — Но знай одно: я тоже падаю, слишком давно растворяюсь и чертовски не хочу, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. — Обезоруживающе. А потом Антон добавил: — И еще кое-что: дело вообще не в теле, каким бы прекрасным оно у тебя ни было. Больше Арсений ничего не говорил — он закрывал глаза, переставал следить за дыханием и не стеснялся громких вздохов, игнорируя режим тишины после десяти вечера. Ему нравились руки Антона, курсирующие по его ногам, животу, груди и плечам, нравились его шероховатые губы, которые оставляли на шее незначительные отметины, и нравилась его челка, спадающая каждый раз, когда парень наклонялся, чтобы поцеловать. Это точно был не секс — занятие любовью, не меньше. В голове больше не сквозили лишние мысли, в сердце — не появлялись лишние тревоги. Все, что осталось: ритмичные движения, выступающий пот на лбу, пролетающие отзвуки фраз, в которых «мой хороший» тут же сменялось на «ближе», и тихие стоны в круговороте обрывочных слов. Арсений, подмахивая бедрами, сам не знал, почему просил лишь одного: «быть ближе». Почему хотел смотреть Антону в глаза, когда того накрывало теплой оргазменной негой, и почему ему было так важно чувствовать, что кожа к коже, тело к телу, а рука в руке. Казалось, что он ни на секунду не позволил отпустить свою ладонь: даже когда от прогиба в пояснице стала ныть спина, даже когда икру чуть не схватила судорога от внезапного порыва закинуть ноги на чужие плечи, и даже когда мир пошел звездочками от эмоционального взрыва. «Быть ближе». То, чего Арсений так смертельно боялся, он теперь желал больше всего. Направляя руки, а следом — пальцы Антона, он точно понимал — доверять сильнее уже не получится. И, целуя с отъявленной нежностью, точно осознавал — он больше не боялся того мира, что остался за дверью его кабинета.

***

Поезд приехал рано утром. Коллеги, выйдя с вокзала, долго курили возле местной забегаловки. Их встречала пустая площадь, курсирующие туда-сюда машины и холод северных болот. А они курили, думая о своем. Оба дожидались такси. Андрей, провожая вчера их до маршрутки, в какой-то момент попросил Арсения на секунду отойти. Они отстали, остановившись посреди дороги, и Миша с Антоном вопросительно переглянулись, но никак это комментировать не стали — просто пошли дальше. Маршрутка должна была прийти с минуты на минуту, но инспектору было плевать на расписание. Он знал, что прощаться будет непросто, но не подозревал, что несколько фраз мальчика окончательно разобьют ему сердце. Стоя на перекрестке, Андрей шепотом сказал: — Вы все сделали правильно, — и крепко обнял. Арсений не ожидал этого и первые секунды в растерянности не знал, куда деть руки. А потом прижал этого хрупкого человека к себе, обнимая с отцовской нежностью — еще месяц назад он и подумать не мог, что был способен испытывать такие чувства. Глаза у Андрея покраснели, но раскисать было нельзя. Поэтому он тихо проговорил «спасибо», почувствовав на себе взгляд Антона, и быстро отстранился. На протяжении всего пути домой Арсений думал о словах, которые прозвучали за несколько минут до того, как маршрутка уехала из города, оставляя на обочине шоссе двух парней. Они долго махали ей в след, а сердце еще долго не могло пережить эту сцену. Теперь же, слушая размеренный шум родных улиц, коллеги чувствовали себя странно. Душой и телом они были там, в краснодарском крае: дышали морским воздухом и безысходностью. Здесь же пахло знакомой сыростью. Антон огляделся по сторонам и коснулся мизинцем чужой руки. Арсений устало улыбнулся, повторив действие. Так и стояли, держась мизинцами и прощаясь с тем горьким опытом, который пережили вместе. Оба сильно повзрослели, если не сказать постарели, оба выдохлись и иссякли, но за чередой потерь отыскали луч света. Докуривая вторую, Арсений повернулся к парню и проговорил: — Андрей сказал мне, что из впечатлений от этой командировки может получиться хорошая книга, если я осмелюсь что-то сделать со своими дневниковыми записями. Он попросил меня рассказать его историю, — на него тут же перевели удивленный взгляд, — Я ответил, что сделаю это, — мужчина сделал глубокий вдох и поднял глаза к небу. Антон молчал, глядя на то, как накрапывающие капли расходились точками по асфальту. Ему нравилось, как начавшийся дождь омывал его лицо. Кто-то открыл зонтик, кто-то поспешил в здание вокзала, а две фигуры в черном так и продолжали стоять у дороги, рассматривая тучи, плывущие по небу. — А еще он взял с меня слово, что, найдя свое, я уже никогда не откажусь любить, — Арсений крепко сжал холодную руку Антона и взглянул прямо ему в глаза, — Оба обещания я намерен выполнить. Дальше у пешеходного перехода остановилось такси — одно на двоих. Чемоданы загрузились в багажник, коллеги — в салон, а чувства — в длинные рукава свитеров, под которыми несложно скрыть робкое касание пальцев. Теперь лил ливень, и дворники на лобовом не справлялись, пока Арсений передавал второй наушник Антону и садился ближе. Им предстояло еще много работы, но основная была сделана — страх больше не съедал душу. Et cetera?