Клинический случай

«Память — как фреска в моей голове. Она делает события вечными, но забывчивость дарит умиротворение. Забывать — это хорошо»

— ost «Ганнибал»

***

До отъезда оставалось всего-ничего. И Антону казалось, что все стало еще сложнее, чем было в самом начале. Если к середине командировки он думал, что начал что-то понимать, что разобрался с кавардаком внутри, то к концу командировки эти предположения рухнули. Потому что нужно было признать — Арсений был прав. Был прав и в том, что ничего не происходит случайно, и в том, что избегание реальной близости было вполне реальным. Парень много размышлял об этих словах: вспоминал, почему всегда выбирал расстояние, почему даже «помощь на дистанции» сделал своей работой, а еще — почему каждый раз решался стучать в закрытые двери. Еще он размышлял о том, что прежние закрытые двери не были похожи на те, что выстраивал инспектор. Быть может, так работало самоуспокоение, а может и «синдром спасателя», но сколько бы теперь Антон не анализировал свои странные взаимоотношения с Арсением, столько он и приходил к выводу, что запутался. Потому что ему впервые не хотелось бежать, а чужое молчание он выбирал не только головой, но и сердцем. Поезд должен был увезти коллег через пару дней, но возвращаться в таком разобранном состоянии не хотелось. Об этом Антон думал, когда мыл посуду, когда наблюдал за инспектором, разговаривающим с Андреем по телефону во дворе, когда заталкивал свои футболки в сумку. Он знал, что правильнее было бы «выбить клин клином» и просто забыть эти недели. Тишина, которая висела в квартире уже битый день, изрядно поднадоела. Куря в подъезде глубокой ночью, Антон признавался себе, что тоже перестал справляться. Его поломал вовсе не этот город, не семья Маренковых, не тяжелая грязь, которая опустилась на него за время командировки, а простое осознание, что жить как раньше уже не получится. Не только потому что пришлось разворошить осиное гнездо и переписать чужие судьбы, но и личную судьбу в том числе. Ведь чувства иногда открывают больше, чем знания. Антон теперь ничего не знал, ничего не понимал, но ему хотелось дойти до какого-то итога. И неважно, положительного или отрицательного, но итога. Чтобы услышать честное «да» или менее честное «нет». Поэтому, когда окурок полетел в пепельницу, а дверь квартиры захлопнулась, парень из прихожей свернул не в свою комнату. Он остановился в проходе, увидел горящую лампу и сделал пару шагов вперед. Так и застыл в дверном проеме, наблюдая, как Арсений педантично складывал рубашки на диване. Рукава, воротник, манжеты — в чемодан. Возникло какое-то дежавю — пару дней назад в дверном проеме стоял инспектор. — Пять утра. Ты даже не ложился? — Нет, собирал вещи. — Поезд только послезавтра. — Я знаю. Арсений не повернулся — он продолжал складывать вещи, одна за одной. Его отстраненность напоминала ту, с которой он общался со своим коллегой до командировки. — Пустишь? — раздалось беззвучно. Мужчина кивнул, сообразив что-то на подобие улыбки. Антон молча прошел в комнату, сел на край дивана. Нужно было как-то начать этот разговор, но в мыслях возник белый экран. Он наклонился ближе, надеясь поймать чужой взгляд — никто не отреагировал. — Знаешь, я ведь пытаюсь понять, почему тебе так хочется все оставить здесь. Голос дрогнул. Сердце, кажется, тоже. — Мы не будем это обсуждать, — и снова знакомый стальной тон. — Ты часто это говоришь. И мы не обсуждаем. — Потому что так правильно. Мужчина пододвинул чемодан и повернулся вполоборота, уворачиваясь от настырного взгляда. Одежда все так же валялась на диване, а рубашки летели мимо чемодана с невероятной скоростью. Когда-то они должны были закончиться. — Это глупо, Арс, и ты это прекрасно понимаешь. — Если ты хочешь поговорить, то сейчас не лучшее время. — Лучшего и не будет. Я вижу, что ты делаешь, — внезапно Антон коснулся его запястья, заставляя на секунду остановиться, — Мне тоже не по себе, но необязательно отдавать страху всю власть над собой. — Брось, нет во мне никакого страха. Арсений попытался произнести эту фразу как всегда: с выдержкой, под заслонкой из металла, без лишних эмоций, но что-то пошло не так. Подбородок вдруг задрожал. — Ты становишься мне важен. Возможно, даже слишком для тех рамок, в которых мы существуем. Я могу ошибаться, но что-то мне подсказывает, что такое происходит не только с моей стороны. — запястье так никто и отпустил, — Тебя ведь это пугает? Антон до последнего держал мужчину за руку, но тот выдернул ее и снова вернулся к своему чемодану. Это все напоминало мыльную оперу, но деваться было некуда — сейчас нельзя было встать и уйти. — Мне нужно собираться, иначе я ничего не успею. — Иногда я удивляюсь сам себе: при всей твоей невыносимости мне хочется тебя выносить… — парень теперь просто говорил, не раздумывая о правильности своих фраз, потому что терять ему было нечего, — Звучит, конечно, не очень успокаивающе… — Двинься, — Арсений нервно вытянул футболку из-под Антона. — Наверное, я даже понимаю, как тебе страшно от того, что я случайно подобрался так близко, — он тяжело вздохнул, — Да в целом, мы оба оказались на критическом расстоянии. — Прекрати, — едко послышалось в ответ. И стоп-кран на этом моменте сорвало совсем. Потому что Антон дернул Арсения на себя, ни о чем не думая. Просто выхватил из его рук футболку, откинул куда-то в сторону и буквально заставил мужчину рухнуть на диван. Чтобы взглянуть глаза в глаза, крепко сжать его плечо и уже не отпустить. А сам ведь знал — фатальная глупость, а не решение. — Мне не по себе, тебе — не по себе, но что-то надо делать, — Антон попытался провести тыльной стороной ладони по чужой щеке — от нее тут же увернулись, — Иначе страх сожрет нас окончательно. — Хорошо, ты прав. Прав во всем. Доволен? — Арсений так и смотрел в стену, принимая свой проигрыш, — Что дальше? — Черт его знает, — послышался еще один сдавленный вздох, — Я перестал понимать что-либо уже очень давно, но одно я еще четко осознаю — мне хочется быть рядом, несмотря на каждое твое «но». Делай с этой информацией, что посчитаешь нужным. Отклоняясь назад и выпуская инспектора из своей хватки, Антон шепотом добавил: «Больше не держу». В этой фразе разлилась такая боль, что все на мгновение замерло. Арсений оцепенел, глядя на удаляющуюся фигуру. Он так и остался сидеть посреди разбросанных вещей, слушая чужие шаги. Антон молча вышел, включил свет в ванной и открыл кран. Потом мужчина поймет — это была фора. Ровно десять минут на то, чтобы все осмыслить, а потом встать, скинуть дурацкие футболки с рубашками на пол и выйти в коридор следом. Все для того, чтобы дернуть ручку двери, ведущей в ванную комнату, и осознать — ее специально оставили открытой.

***

Арсений ничего не сказал — он молча подошел к Антону и облокотился подбородком о его спину. Тот чистил зубы, слушая размеренное журчание воды. Они простояли так долго: один, прильнув щекой к теплой толстовке, другой — замерев с щеткой в руках. В люстре мигнула лампочка, и в ванной стало темнее, чем обычно. Возможно, это был какой-то знак. Антон прополоскал рот, еще раз умылся, а потом выпрямился во весь свой рост. Он смотрел на себя в зеркало, но видел в отражении еще одну фигуру: уставшую, вымотавшуюся, с мешками под глазами и морщинкой на лбу. Фигура крепко прижималась щекой к его плечу. Разница в росте — несколько сантиметров, но ее достаточно, чтобы сойти с ума от вынужденной дистанции. Теплая рука обняла со спины, и Антон коснулся ее своей холодной, размазав капли воды по чужой кисти. Говорить не хотелось, не хотелось и двигаться — хотелось побыть рядом. Но Арсений произнес: — Много лет назад у меня была одна клиентка, которая пришла с простым запросом: «я хочу быть видимой, но одновременно очень этого боюсь», — сталь из тона тут же пропала, — Я старался не выносить работу за пределы кабинета, но здесь что-то пошло не так. Ее проблема была решаема, однако сама формулировка не выходила у меня из головы, — Антон крепче сжал его руку, — Прошли годы, как я не вспоминал о случившемся. Но с момента, как мы поехали в командировку, я снова открыл дверь в свой кабинет. Было странно смотреть не глаза в глаза, а в зеркало, и видеть там чужой встревоженный взгляд. Мужчина сделал шаг вперед и оперся о раковину. Теперь коллеги стояли плечом к плечу и не знали, насколько им подходило это определение. — Я до сих пор помню свой ужас от осознания, что кресла в какой-то момент поменялись местами, а заметил я это слишком поздно, — он глубоко вздохнул, прикрыв глаза, — Моя психика после многолетней практики не справилась: я нарушил профессиональную границу. Переживания клиентки стали частью меня, а отголоски ее боли смешались с моей, — пальцы переплелись, — У нас это называется «контрперенос». Я «занес» эмоции с работы сначала в быт, потом в отношения, а потом и в самого себя. И все треснуло. Антон повернулся и притянул Арсения в свои объятия. Они практически никогда не позволяли себе такого, потому что объятия говорили больше, чем поцелуи — их было не списать на мимолетную жажду тепла. Обнять — значит распахнуть руки, оголив грудь. А это звучит слишком пугающе для каждого, кто привык защищать сердце от ножевых ранений. — Ты именно тогда сменил работу? — послышалось шепотом. — Чуть позже. Я долго пытался выплыть: нашел лучшего супервизора, но необратимый процесс уже был запущен, — Арсений говорил в плечо молодому человеку, надеясь, что тот что-нибудь разберет, — Клиентку пришлось «передать» коллеге, потому что от меня стало больше вреда, чем пользы. — Не пойми меня неправильно, но все же оступаются, — Антон провел рукой по каштановым волосам, — Психоаналитики ведь не боги. — Не боги, да, но к сожалению, оступится тут нельзя — не та профессия для этого, — наконец, мужчина поднял голову, — Если ты переступаешь границу, ты травмируешь клиента. Я знаю, что обострил проблему той девушки, а не помог решить ее. — И ты до сих пор с этим живешь? — Я выбрал забыть, — дрожь снова разошлась по телу, — Получалось успешно. А потом случилась эта поездка. Они переглянулись, и Антон не нашел, что сказать. Он завис в одном положении, потому что он видел — Арсений собирался с мыслями. — Еще случился ты, — сердце пропустило удар, — И вот, западня: слишком много чувств, отзвуков прошлого, моей непрожитой боли, желания быть ближе и тут же как можно дальше, — тревога поработила былую уверенность, — Ко всему, дело Маренковых не оставило от меня живого места… — голос задрожал, — Я не справился, Антон. Я снова просто не справился. Так они и съехали на пол: нервные, без сил, с оголенной искренностью в каждой фразе. Вот такой абсурд в духе фильмов Бориса Хлебникова: сидеть на плитке в ванной комнате, дрожать от неразберихи и тесниться ближе, потому что только тепло способно спасти в круговороте бесконечной русской хтони. — Разве? — Антон улыбнулся, прислонясь затылком к тумбочке, — По-моему, наоборот. Он не стал объяснять, что имел ввиду. Просто дотронулся губами до чужого виска и отклонился обратно. — Закрытое дело ни о чем не говорит. — А я не о нем. Арсений вопросительно посмотрел на молодого человека, но тот просто улыбнулся. Они просидели так какое-то время, пока Антон не протянул раскрытую ладонь, невербально прося об одном — довериться. — Ты произнес все это, а, следовательно, справился, — ладонь в ладонь — большего и не надо, — Твои коллеги говорят, что озвучить свою боль вслух — это уже победа. Думаю, что Андрей считает так же. Ему ничего не ответили — лишь увели глаза в пол. Когда оба встали, пытаясь, наконец, выйти из ванной комнаты, Антон по привычке коснулся запястья Арсения. Тот повернулся, не зная, чего ожидать. Но ему сказали: — Я вижу тебя, Арс, — Антон сделал шаг вперед, — Всегда видел, — взгляды встретились, — Ведь это не так страшно, как кажется? — Стал бы я тебе предлагать заснуть со мной вместе, если бы было страшно? — он улыбнулся так широко, как не улыбался никогда. За эту улыбку можно было бы отдать очень многое. — Как коллеги? — Не только. Антон все еще ничего не знал, мало что понимал, но он пришел к итогу, которого так ждал. Он хотел услышать честное «да» или менее честное «нет». А услышал что-то гораздо более важное. Его пригласили в объятия, раскрыв грудь — Арсений не боялся ножевого в сердце.