Роза между нами

Он остался на работе допоздна. Не потому, что было слишком много дел. Просто не хотелось возвращаться туда, где холод стелется под порогом, даже если в доме тепло. Серсея не писала. Не звонила. Ни единой смс — даже про Розу. Это было хуже, чем гнев. Хуже, чем крик. Это была её тишина. И она знала, как обращаться с ней, как с оружием. Молчание Серсеи било точно, метко и всегда по больному месту. В офисе остались только уборщицы. Он сидел в тёмном кабинете с ноутбуком, уставившись на таблицу, которую давно должен был отправить. Всё плыло перед глазами. Он вспомнил, как она стояла утром — голая, живая, родная. Она, которая родила ему дочь. Которая каждое утро наливает кофе, как будто всё в мире можно пережить, пока рядом она. И он… не отозвался. Тело — предатель. Он не мог объяснить. Не хотел лгать. И не хотел, чтобы она чувствовала себя недостаточной. Но, кажется, именно так она и чувствовала. Он приехал домой ближе к полуночи. В коридоре было темно. Тихо. Только ночник в детской излучал мягкий оранжевый свет. Серсея спала на боку, отвернувшись, в футболке, которую он ей подарил год назад. Волосы растрепаны. Щека в подушке. И такая беззащитная в своей обиде. Он сел рядом. Несмело, почти по-детски, положил ладонь на её спину. — Прости, — прошептал он. — Я идиот. Ты — невероятная. Ты сводишь меня с ума. Я просто… выгорел. Это не про тебя. Никогда не было. Серсея не ответила. Может, спала. А может, слышала, но пока не готова была простить. У неё было право. Он знал. Он лёг рядом. И заснул, не дожидаясь ответа. Просто надеясь, что завтра она даст ему шанс объяснить ещё раз. Без слов. Через прикосновение. Через взгляд. Через простую чашку кофе, поставленную утром на край стола.

***

Серсея не плакала при нём никогда. Ни когда рожала Розу — стиснула зубы и только сжала его руку до хруста. Ни когда похоронили отца — просто села в машину и поехала домой, включив радио погромче. Даже когда поссорились в первый раз всерьёз — тогда, когда он впервые вышел в ночь, хлопнув дверью, — она не проронила ни слезинки, когда он вернулся. Только сказала: «Проехали». Но это не значило, что она не плакала вообще. После того утра она держалась. Целый день. Роза рисовала, просила включить мультик, спрашивала, где папа, и Серсея улыбалась — не зло, не сдержанно, а по-настоящему. Для Розы. Она даже успела приготовить что-то на ужин — хотя знала, что он не придёт. Или специально не придёт. Но когда Роза заснула, укутавшись в своё одеяло с зайчиками, и когда в доме стало по-настоящему тихо — она зашла в ванную, закрыла дверь и наконец позволила себе опуститься на плитку. Холодную. Гладкую. Надёжную. Она сидела там в тишине. Поджав ноги. И плакала. Не всхлипывала — просто из глаз текли слёзы, как будто из сломанного крана, который не чинят, потому что боятся посмотреть, насколько всё серьёзно. Это были не только слёзы обиды. Не только из-за «не встал». Не из-за тела. Не из-за той тупой девицы в офисе. Нет. Она плакала, потому что боялась. Потому что если любовь уходит — она делает это не громко. Она уходит вот так: через усталость, через равнодушие, через поздние возвращения и недосказанности. Через взгляд, в котором больше нет голода. Когда он вернулся, она уже лежала в постели. Сухая. Собранная. Холодная. Она услышала, как он прошёл в детскую, как тихо вздохнул у кроватки. И как зашёл в спальню. Она не обернулась. И даже когда он прошептал "прости" и лег рядом — она не двинулась. Но не оттолкнула. И это было уже что-то. Серсея не плакала при нём. Но, может быть, однажды... если он останется. Если не убежит от её силы. От её боли. Если примет её со всеми этими невидимыми трещинами. Может быть, однажды — она позволит себе заплакать и не стыдиться.