Запах стали

Январь этого года выдался холодным и суровым. Снег лежал на улицах плотным покрывалом, а ледяной ветер нещадно бил в окна дома Лихтенбергов. Михаэлю всего через несколько дней исполнится шестнадцать лет — тот возраст, когда в твоем мире еще витают призраки детства, но он уже начинает озаряться светом взросления и ответственности. Возраст, который был границей между безмятежной юностью и суровой зрелостью, он был похож на мост, ведущий в неизвестность: шаг за шагом Михаэль приближался к краю, за которым открывался новый, неизведанный горизонт. И хотя под ногами еще чувствовалась твердая почва привычного, впереди его ждали бурные воды жизни, где он должен был научиться плыть самостоятельно. Но для него это был самый обыкновенный январский день, который ничем не отличался от других. В его семье было не принято праздновать дни рождения, никто не считал это даже за праздник. — Братик, подойди, пожалуйста, — подозвала Михаэля его маленькая сестренка Линнет. — Что такое, Линнет? — спросил он. — Тебе ведь сегодня исполняется 16 лет! — воскликнула она. — Ты уже совсем большой, — улыбалась она. Михаэль был немного смущен и совсем не понимал к чему она клонит. — Ну да... Скоро и ты станешь взрослой тетенькой, — усмехнулся он. Девочка дернула его за рукав, как бы намекая: «моя очередь говорить, не перебивай». Михаэль внимательно посмотрел на нее. — Почему мы никогда не праздновали твой день рождения? — нахмурилась девочка. — Хоть я и плохо помню, но даже в детском доме воспитатели приносили нам маленькие пироженки со свечкой на день рождения, — продолжила она. Юноша еще больше смутился. — В общем! — воскликнула Линнет. — Я уговорила маму помочь мне испечь тебе маленький тортик! Пойдем к столу! — И кто еще кому помогал, — засмеялся Михаэль от смущения и потрепал голову Линнет. Ему никогда не делали подобных подарков, а все что ему холодно вручали родители — были вещи первой необходимости: одежда, обувь, учебники да тетрадки и прочее. Ни о каких знаках внимания не было и речи. Он взял инвалидную коляску, на которой сидела маленькая сестренка, за ручки и покатил ее в сторону гостиной. Там детей ждали Мария и Рейнхард. Они переминались с ноги на ногу, стоя перед обеденным столом, на котором стоял маленький аккуратный тортик, украшенный двумя свечками с цифрами один и шесть. Эта картина была до ужаса забавной: растерянный Михаэль не понимал как себя вести, родители чувствовали себя неловко, и лишь одна малышка Линнет улыбалась так, будто шалость удалась. — Ну же, проходи, Михаэль, — нежно сказала Мария. Все уселись за стол. По началу чувство неловкости не покидало этой комнаты, но Линнет быстро смогла всех разговорить, и атмосфера наконец стала по-семейному теплой, несмотря на леденящий душу ветер за окном. Они веселились, пили и ели до самой ночи. Такой вечер в доме Лихтенбергов случился впервые за 16 лет. На следующий день Рейнхард, глава семьи Лихтенбергов, готовился отправиться в очередную командировку на несколько дней в соседний город. За его плечами были десятки подобных командировок. Он был деловым человеком с аналитическим складом ума, постоянно в работе — она доставляла мужчине куда больше удовольствия, чем времяпрепровождение с семьей. Из хобби у него было только чтение заумных книг да прогулки по вечернему городу в одиночестве, как мы уже знаем. Выглядел Лихтенберг всегда внушительно — в его облике чувствовалась строгая дисциплина и холодная отстраненность. Квадратные очки с тонкой металлической оправой подчеркивали его острые черты лица, словно выточенные из камня. Глубокие морщины на переносице говорили о грузе ответственности и переживаний, которые он нес на своих плечах. Его темно-серые, почти черные глаза, смотрели пронзительно, словно он видел людей насквозь. А черные прямые волосы, уложенные гелем на бок, всегда лежали идеально, как и ровная щетина на его лице. Итак, Рейнхард, как обычно, собрал свою кожаную сумку с пачкой разных документов, накинул длинное шерстяное пальто и, кротко обняв Марию, бросил несколько наставлений в сторону Михаэля. — Следи за домом, пока меня не будет. Я скоро вернусь — решительно сказал он. Сын лишь уверенно кивнул и проводил отца взглядом.

***

Прошло два дня. Михаэля до сих пор не покидали теплые чувства после празднования его дня рождения. Он много размышлял о своей семье: матери Марии и отце Рейнхарде, об их взаимоотношениях, как они раньше почти не разговаривали друг с другом — только обменивались сухими «здравствуй» и «как дела на работе?», а теперь они могли мило болтать за чашкой кофе по утрам. Ну и конечно же он думал о Линнет. Об этой маленькой девочке на инвалидной коляске, которая так сильно изменила их жизнь. Всего за несколько лет она смогла смягчить и согреть черствые сердца Лихтенбергов. Наконец они могли без зазрения совести называть себя семьей. От этих глубоких размышлений Михаэля внезапно отвлек резкий стук во входную дверь. В этот поздний вечер отец семейства должен был вернуться домой из командировки, так что юноша спешно отправился за сестрой в ее комнату, чтобы, как это было принято, вместе его встретить. Дверь отворила Мария. — Госпожа Лихтенберг? — послышался резкий голос из-за двери. Это точно не был голос отца. Михаэль вдруг почувствовал беспокойство и попросил сестру подождать его в гостиной, а сам направился к матери. На пороге стояли двое полицейских. Их лица выглядели серьезно, но в глазах читалось сожаление. Завыл ледяной январский ветер и незваным гостем ворвался в прихожую. — Пожалуйста, проходите, — отойдя от двери, пригласила Мария внезапных гостей в дом. Она поняла, что разговор будет не из коротких. — Михаэль, возьми Линнет и иди в свою комнату, — строго бросила она в сторону сына, стоящего позади. Тревога в душе юноши начала усиливаться. Он не стал спорить и молча выполнил наказ матери. Линнет тоже почувствовала неладное. — Братик, что случилось? Где папа? — встревоженно спросила она у Михаэля. — Не знаю. Но все будет хорошо, я же тебе обещал, — спокойно ответил Михаэль, смотря в глаза своей маленькой сестренки. Он чувствовал, как страх начинает сковывать его изнутри, но понимал, что ни в коем случае не может показать свое беспокойство Линнет. Михаэль аккуратно усадил сестру у окна, подальше от двери, и непринужденно начал рассказывать все, что только приходило на ум, надеясь, что это хоть немного отвлечет ее. — Нам очень жаль, но ваш муж, Рейнхард Лихтенберг, погиб в результате аварии этим утром. Эти слова ударили, словно молния, прервав тишину дома. Сердце Марии замерло. В памяти резко всплыла их последняя встреча у этих же самых дверей, когда Рейнхард с непривычной нежностью обнял ее, пообещав скоро вернуться. Она не могла поверить, что это было в последний раз. Голоса полицейских звучали глухо, а смысл слов доходил до нее медленно, как через плотную пелену. — Авария произошла на скользкой дороге недалеко от города. По предварительным данным, его машину занесло на льду, и она столкнулась с проезжавшим мимо грузовиком. К сожалению, его не успели спасти. Он погиб мгновенно. Полицейские продолжали что-то говорить, пытаясь выразить свои соболезнования, но их слова больше не доходили до Марии. Она лишь стояла, сжимая рукой подол своей юбки, и смотрела в пустоту. В этот момент привычный ей мир рухнул. Хоть и через столькие годы, но она все же смогла полюбить этого холодного мужчину — это была вовсе не подростковая страстная влюбленность, а зрелая, осознанная любовь, основанная на уважении, доверии и взаимопонимании.

***

Следующие несколько дней прошли, как в тумане. Похороны Рейнхарда Лихтенберга были организованы быстро. Люди приходили, выражали соболезнования, говорили о его заслугах, о том, каким хорошим начальником, другом или братом он был. Вьюга начала усиливаться, а люди расходиться. Лишь Михаэль стоял отстраненно. Посреди заснеженного кладбища, он не придавал значения никому более, лишь только холодному, неподвижному трупу отца, лежащего в гробу. Его лицо будто бы наконец стало спокойным, а не серьезным и задумчивым. Юноша не плакал. Он чувствовал пустоту, постепенно заполняющую его. За годы своей жизни он испытывал к отцу разные чувства: страх, уважение, и наконец любовь. Но теперь его больше нет. Когда последняя фраза пастора стихла в снежной мгле, крышка гроба захлопнулась, и тяжелая конструкция начала медленно опускаться в землю, Михаэль сжал кулаки. Все. Конец. Рейнхард уже не вернется. Этот строгий, холодный, как январский ветер, человек был навсегда погребен под слоем земли и снега. Мария и Линнет направились к выходу. Мать подозвала Михаэля, но тот не ответил. Она решила оставить его наедине попрощаться с отцом. Юноша продолжал стоять, изредка подрагивая от ледяной вьюги, обжигающей лицо тысячью крошечных лезвий. Он был поглощен мыслями, как его свирепая спутница поглощала улицы снежной пеленой. Все вокруг словно замерло, но в его голове было слишком шумно. Почему все так быстро произошло? Пару дней назад он был здесь, с нами, а сегодня — уже в земле... Как? Почему? Неужели все это — реальность? Он хотел что-то чувствовать, но внутри было пусто. Или не пусто? Может, это просто страх? Страх не справиться, не стать тем, кого в нем хотел бы видеть отец. Но чего хотел отец? Он никогда не говорил прямо. Вечно эти недомолвки, холодные взгляды... а ведь иногда он, наверное, был горд. Разве нет? Михаэль сжимал кулаки. Все изменилось, теперь все на нем, теперь никто не сможет помочь, и никто не скажет, что делать. Слишком много ответственности, слишком быстро. Справлюсь ли я? Справлюсь... должен... — Сынок, — резко прозвучал хриплый голос, схватив Михаэля за плечо. Он вздрогнул и обернулся в сторону говорящего. Это был Фридрих Лихтенберг, старший брат Рейнхарда. — Что же ты так испугался, будто ходячий труп увидел? — злобно усмехнулся дядя. «Лучше бы я и правда ходячий труп увидел», — нахмурившись, подумал про себя Михаэль. Фридрих прищурился, оглядывая племянника, словно изучая его. — Хватит сопли жевать, — продолжил дядя, подтянув воротник своего тяжелого пальто, спасаясь от пронизывающего ветра. — Ты ведь понимаешь, что от этого легче не станет. Что толку стоять тут? Он уже ничего тебе не скажет. А вот ты ему — можешь. Делом. Михаэль сжал челюсть, ощущая, как каждое слово дяди отдавалось у него в висках. В глубине души он понимал, что в словах дяди есть доля правды, но этот тон... Этот язвительный, колючий тон раздражал его до мозга костей. — Думаете, я этого не знаю? — ответил он холодно, не сводя глаз с надгробия. — Я и без вас разберусь. Фридрих громко хмыкнул, обнажив зубы в странной усмешке. — Сам-то уверен? Твой отец был человеком дела, а ты... Ты еще не показал, что стоишь хотя бы его тени. Грустная мина тебе не поможет, парень. Теперь на тебе лежит большая ответственность. Не забывай, что кроме матери и сестры, за тобой — имя и честь Лихтенбергов. Ты готов? Эти слова кольнули Михаэля куда глубже, чем он ожидал. Он вдруг почувствовал тяжесть в груди, словно на его юношеские плечи взвалился весь мир. Но отступать было некуда. — Готов, — наконец коротко бросил он, встретившись взглядом с дядей. Фридрих, кажется, остался доволен этим ответом. Его усмешка на мгновение исчезла, сменившись мрачным одобрением. — Вот и хорошо. Скоро поговорим. Увидимся на чтении завещания. Он пошагал прочь, скрипя тяжелыми сапогами по снегу. Фигура Лихтенберга старшего наконец скрылась за завесой белоснежной вьюги.