Дом с пустыми руками

Ужинать пришлось дольше обычного, за попытками накормить два голодных рта дрожащими руками уходит все время до ночи, и Куроо соврет, если скажет, что жалеет об этом. Ему не хватало этого: чтобы близко, долго и внимательно, чтобы выхаживать почти безнадежный случай и чувствовать себя на своем месте. Мясо никогда не даст ему тех же искренних эмоций, что давали солдаты с коек. Не нужны были даже слова или попытки пожать руку, у многих не было ни рук, ни языков, ни трезвого рассудка, но неизменно все читалось по взгляду. Куроо мог бы написать целый справочник перевода с чувственного на внятный письменный, правда вряд ли он сам способен как следует держать хотя бы карандаш. Благо, Цукишима такой же. Благо, что он может понимать, может говорить по-своему и… Он что, потерял рассудок от одного лишь чужака в забытой Богом деревне? За стеной все еще слышны всплески воды и тяжелое дыхание. Хорошо, наверное, что дом отдали вместе с пристроенной баней. Сколько дней в пути саперы не имеют доступа к горячей воде и собирают пыль с пройденных дорог, а сейчас шикарные условия вместе с нагретой заранее водой и полным одиночеством. Куроо хочется не волноваться и просто поверить, что сейчас Цукишима может себе позволить расслабиться, а ему остается стереть остатки крошек со стола и покончить с этим днем, как с самым странным, но самым желанным из всех, за время мира… Но внутри все сидит большой ком: перекатывается из стороны в сторону, но не выйдет наружу. Настоящее сумасшествие? Профессиональная насмотренность? Простая случайность, и внутри сжались не чувства, а простой кусок мяса из супа? — Тебе много времени нужно? Я набирал воды не так много, — со стуком приходится кричать за стену, и хотя бы раз выходит получить пользу от старых деревянных стен. Его слышат даже, видимо, под очередным плеском воды. — Заходите. И это заставляет смутиться. Конечно, война не место для заботы о личном пространстве, он видел достаточно, но все же в госпитале он был один из немногих мужчин: самый молодой из хирургов, остальные двое — старики, что уже спокойно спят на кладбище. Ему спускали мелочи, подбрасывали побольше еды, приговаривая, мол ему еще страну восстанавливать, давали пойти в душ в одиночку… Среди их маленького запертого в шатрах с крестом мира он был, не иначе, птенцом, что только-только научился летать, и до самого когда его по-своему оберегали. Саперам, видимо, это и не снилось. — Предлагаешь мыться вместе? — Это ваш дом, я не помешаю вам. И хочется огрызнуться, что уже все происходит впервые, идет по-особенному и никак не вяжется с понятием «ваш», но в секунду же этого парня хочется оправдать. Наверное, это и правда сумасшествие. Куроо медлит совсем немного, потирает тапком порог и наконец, подавив смущение, заходит внутрь. Цукишима видится сквозь пар голый в самом углу, свернувшийся котенком у стены печки, и это почему-то рвет и без того напряженное сердце на части. Кожа бледная, с синяками, что уже никогда не заживут, и шрамами. Один тянется от ключицы до задней части ребер, словно его пытались вскрыть, как консервную банку. Такие следы оставляют осколки, но даже если хирург достанет их, навсегда частички останутся внутри. Не металлом, но памятью и болью. Правда, подойти — все равно, что сорвать чеку с гранаты и бросить себе под ноги. Приходится вместе со смущением задавить внутри и желание приблизиться, только снять поскорее одежду и сесть поближе к трещащим в топке дровам. — Поддать? — спрашивает Тецуро скорее из вежливости. Сейчас почему-то полно уверенности, что плеск воды был совсем не для попыток смыть с себя лишнее. Цукишима просто пытается согреться за все время холода и ночевок прямо на земле, и это наверняка будет длиться еще долго. Каждому, кто возвращается, нужно время, чтобы научиться жить заново, и Тецуро льет воду на камни в надежде, что этого тепла будет достаточно на первое время. Он его обязательно научит, иначе и быть не может. Снова повисает тишина. Закрадывается мысль, что напротив уже не человек, а труп, такой же, как и сотни тех, кого он видел на работе, вот только Кей все еще дышит — тяжело, кажется, стараясь сдержать слезы, но плечи двигаются, ребра раз за разом раскрываются, чтобы пустить больше горячего воздуха в легкие. Это дает надежду, все же под всеми морщинами и шрамами на всех частях тела скрывается такой же молодой парень, каким бы стоило быть и самому Куроо. — Сколько тебе? — Это так важно? — шепчут куда-то в пол, но все же услышать удается. Простого ответа никто и не ждал. — Хочу просто узнать. У нас же… нет сейчас друг о друге ничего, кроме имен, но чужими мы точно не останемся. Они уже не незнакомцы. Два сломанных гвоздя, которым нужно держать одну тяжелую картину, вилка и ложка, которые созданы для одного, но отличаются кардинально, может луна и солнце, как было в детских сказках… но никак не чужие. Молчание затягивается, Куроо почти теряет надежду и уже готов просто сложить ковш и позорно сбежать до кровати, вот только Цукишима все же находит силы. — Девятнадцать. Недавно исполнилось. То есть, когда все началось, ему было пятнадцать, может чуть больше. Четыре года назад он был красивым парнем наверняка с совсем другими планами на жизнь, а сейчас свернулся калачиком, обнимая плечи восьмью пальцами и весь покрыт отголосками войны. Его тут же становится жалко. — Я ненамного старше тебя, — Тецуро все же решается сделать шаг навстречу, затем еще один и еще, пуская целую симфонию скрипов дерева, пока наконец не нависает над несуразной кучей, которую все еще стоит с надеждой считать человеком и садится рядом. — Мне было уже восемнадцать, когда все началось- — Молчите… Пожалуйста. Но хочется кричать. Не от боли, не от страха, это все уже стоит перерасти и забыть, но от желания вылить скопившееся внутри. Цукишима восхитительно живой, пускай и такой же раненый, как и он сам, он может слушать, может понять как следует. Куроо, правда, будет дураком, если будет давить на чужие раны прямо сейчас. Для него все и правда закончилось в разы быстрее, у Кея же не было ни дня, чтобы расслабиться и подумать о будущем. Лучше скажет тело. Тецуро уже отогрелся, нашелся, самое время подселить этот жалкий огонек и в чужую грудь. Приходится сесть, голыми ягодицами устроиться на мокром пятне на полу и придвинуться вплотную к чужой коже. Цукишима очевидно дрожит, военный внутри чувствует опасность со спины и хочет ее уничтожить, но все же удается остаться на своих местах. Между ними совсем ничего: ни формы, ни белья, ни лозунгов про работу для победы, и Куроо набирает в руки теплую воду в рядом стоящей бочке. Они с трудом доносят ее до чужих коленей, но затем сразу растирают капли по ногам и рукам с какой-то недопустимой нежностью, как будто Кей младенец, а Тецуро его заботливый отец. — Зачем? — все так же шепчут стыдливо в пол… Или боятся, что услышат посторонние? Теплая вода льется снова в этот раз уже на худые плечи, и дыхание упирается прямо в созвездие родинок на лопатке, пытается отогреть, как покрывшееся морозными узорами окно. Не выходит, к Цукишиме не возвращается живой румянец, а шрамы не исчезают по волшебству. — Вы сумасшедший? — Как и ты, — другими и не возвращаются, но быть до конца откровенным все же глупо. Лучше всего расскажут о желаниях руки, что снова и снова трутся о чужую кожу. Кажется, что Кей окоченел, мышцы слишком напряженные и застывшие, но раз за разом, проходясь по одним и тем же местам, Куроо чувствует, как чужая защита слабеет. Все еще без тепла. — Я бы все отдал, чтобы в мое время появился такой человек, который- — Мне нечего вам дать взамен. — А мне и не нужно, себе позволь больше, — и Куроо все же решается на улыбку. Только сейчас он чувствует запах пота, старой формы и, удивительно, спирта, а спустя еще секунду замечает и еще не успевшую зажить рану на бедре Цукишимы. Она неглубокая, по сравнению с остальным почти царапина, но почти готова закровоточить. Ладонь сама собой устраивается поверх и терпит резкую хватку прямо на запястье. Перед ним не человек и не труп, скорее оголенный провод, что вот-вот выдаст искру и убьет в секунду. — Не бойся… Это скоро закончится. — О чем вы? Слова пользы не дадут, правды не покажут, и Тецуро решается на еще большую вольность: перебирается вперед, смотрит на чужую позу и открывает руки, как самый большой перекресток. — Иди. Он оставляет выбор, старается не смотреть напряженно ниже чужой шеи и ждет. Терпения достаточно, как и желания помочь, Куроо и не надеется, что удастся принять Кея быстро. Он занимает время мелочью: набирает новый ковш воды, готовит мыло, поддает еще побольше пара, и наконец нос Цукишимы прячется в его плече, пусть и совсем не дышит. Нужно время, нужно терпение, нужны силы у них обоих… Ладони дрожат чуть меньше, когда размазывают по спине мыло, пробираются и на плечи и путаются в коротких светлых волосах на затылке. Затем они почти случайно поднимаются выше, гладят мочки ушей и зацепляются за что-то горячее. Только сейчас Тецуро осознает, что все это время на него не смотрели, его не видели, причиняя себе лишнюю боль. На носу Цукишимы запотевшие очки. Металл оправы и толстые линзы. — Что же ты делаешь, ребенок, — причитает Куроо, но стянуть их с первого раза не может, слишком сильно горячие дужки не схватить и без того слабыми руками. — Не сваришься полностью — так покроешь ожогами уши и нос? — Их нельзя снимать. Без них я буду бесполезен. Он может только молиться, что это невечно, что вместе с мылом и грязью смоется и чувство долга, но… все случится позже. Сейчас только первый шаг и жадное тепло. Его хотя бы точно примут и оно будет полезно. Очки остаются на месте.