Дом с пустыми руками

Сидят они, слепившись в один неровный организм, долго: вода успевает остыть, а печь без новых поленьев не дает тепла, только оставляет с намеками на него угли. Цукишима наконец неприкрыто дрожит, как после холодного дождя, Тецуро его с терпением прячет, не пытаясь даже попробовать расцепить руки на плечах, знает, что смысла нет. Сейчас в чужом сознании совсем не он, а руководит ими не человеческий интерес или привязанность. Он снова может только ждать. Капли на плечах уже высохли, светлые волосы чуть вьются, видимо, от накрученных мыслей внутри, и это выглядит даже мило. Внутри, прямо в чужой душе, никакого совершеннолетнего мужчины, простой пятнадцатилетний мальчишка. Имеет ли Куроо право засматриваться в эту глубину? — Пойдем ложиться, — все же приходится нарушить сложившуюся тишину, но еще минуту они все так же сохраняют эту хрупкую близость. — Я никуда не денусь, ты можешь приходить сюда, когда захочешь. В ответ снова молчание. Не то, чтобы были намеки рассчитывать на большее, но Тецуро снова приходится делать все самому: первым встать, первым потянуться за почти потерявшим смысл полотенцем, первым спрятать все шрамы снова под одеждой и первым же выйти обратно в дом. От резкого холода пробивает дрожью. — Спасибо, — наконец выдает с жалкой улыбкой Цукишима уже на пороге сарая и даже находит силы поклониться. Что, разве простая забота это что-то чудесное? — Доброй ночи. Что-то подсказывает, что все это — большой спектакль из вежливости.

***

Сон это роскошь. Сколько бы времени не прошло с его «свободы», сколько бы спокойных колыбельных не навевала луна сквозь старое окно, это все равно заранее проигранная битва. Закрываешь глаза — вокруг снова запах гниющей плоти, постоянные стоны из общего коридора и литры крови, что остаются под операционным столом, пока скальпель снова и снова режет ткани, на нем снова халат, а все мысли снова только о том, чтобы не привезли еще больше раненых. Грешно это, верить, что умрет в разы больше, чем приедет на знакомом грузовике к полуночи, но тогда он видел это более гуманным выходом. Разве не было бы лучше без лишних мучений остаться на поле боя с простреленным черепом? Но откроешь глаза — снова вокруг тишина, прерываемая стуком капель по крыше, теплый запах дома и никакой тревоги, только мирная жизнь без всяких проблем. Каждый из этих миров реален, каждый мучает по-своему, и это, наверное, еще долго будет мучить убитое сознание. За стеной поскрипывает кровать, наверняка не он один мучается от этой инородной тишины и пытается найти хотя бы одну позу, в которой не будет постоянного чувства уязвимости. Куроо уже это проходил, знает, что все бесполезно. Хотя может быть для того, чтобы все прекратить, не хватало именно человека? — Засыпай, — шепчет Тецуро прямо в доски с надеждой, что его услышат или хотя бы просто поймут, но вместо ответа по ту сторону слышится глухой стук. Что-то упало на пол. Что-то небольшое, металлическое, как медицинская чаша с грязными инструментами, и… опасное. Тело реагирует быстрее: подскакивает на ноги, хватается за нож, что все еще лежит под подушкой, и несется в сарай. Внутри все так же нет света, они все еще пытаются заснуть, но луна все же освещает катающуюся по инерции по полу жестяную кружку. Виновата она, наверное, и в том, что Кей снова выглядит уязвимо: на кровати в одеяло кутается, прячет руки под складки свитера и не дышит. Видимо, ждет, что кружка зависла за секунду перед взрывом, а не просто свалилась нечаянно. Нож аккуратно прячется в карман, а волнение снова чуть отступает, правда им вряд ли суждено сегодня действительно отдохнуть. — Ты… — голос хрипит, как ото сна, но Куроо не пытается даже сделать вид, что успел задремать. Пускай этот ребенок не думает, что только он сошел с ума. — Ты в порядке? Цукишима поднимает глаза. Они все так же за старыми очками, смотрят в промеждуток между ним и пустотой и… не могут закрыться. Можно ли вообще моргать раньше него? — Я не звал вас, — в чужом шепоте достаточно холода, как будто все самое сокровенное и правда осталось только в пределах бани. — Я знаю. Еще бы кто-то звал его, это было бы в разы хуже: услышали бы за дверью, вторглись с очередным оружием и приставили бывалые дула прямо в виски. Он просто чувствует, и идет на это чувство с грузом долга и призвания. Помощь, забота, спасение… У кого из них больше шансов на выживание? И все же, рука тянется к упавшей кружке, но в секунду до касания неровной ручки останавливает стальная хватка на предплечье. Куроо, честно, не хочет думать, на каких скоростях Цукишима приблизился к нему и что может случиться дальше. — Оно не взорвется. Это мой дом. Хватка спустя секунду ослабевает, но не исчезает полностью. Кей боится. Он понимает, как и всегда. — Простите, — выдыхают виновато извинения, но это мало чем может помочь в их случае. Наверное, лучше не знать, сколько раз Цукишима видел эти секунды, но уже с печальным концом в виде фейерверка человеческой плоти. Но Тецуро стоит продолжать убеждать его в безопасности, показывать на деле, что все и правда в порядке, поэтому кружка все же заново ставится на табурет рядом с кроватью. В ней была вода, но странно, что она пуста, а рядом остались таблетки. Это даже не снотворное в чистом виде, почти самодельный аналог, что остался со времен госпиталя, пускай и выглядит прилично. — Почему не выпил? — Не приучен, — в чужой голос возвращаются стальные нотки, те самые, что отдают свистом пуль, взрывами и постоянными криками то. в атаку, то от боли. — Еще в школе говорили всякую дрянь в рот не совать. — В обычной? — Куроо спрашивает с какой-то несуразной надеждой на лучшее, но быстро она разбивается о реальность. — В саперской. Он же был так молод, к чему его вообще отправили на фронт?! — Тебе снится все это? Смелости назвать вещи своими именами все еще нет. Казалось бы, простое слово, короткое, пускай и длиннее, чем «мир», но сердце невольно каждый раз пропускает удар. У них в деревне не принято говорить об этом напрямую, чтобы не ворошить старые раны, но найти выход все же хочется. Куроо слышал о том, как это бывает, от коллег на последней вылазке в городскую больницу: не спят, трясутся, проявляют агрессию и безбожно пьют. Кей, видимо, потому, что слишком молод, еще не опустился до подобного, уже радует. — Нет, я просто жду команды, — отвечают честно и просто под новый скрип кровати. Сам момент убеждает сесть рядом и чуть подцепить пальцами кончик одеяла. Оно теплое, тяжелое… Было бы хорошим приданым на несуществующую свадьбу. Самое то, чтобы спрятаться от всего мира, как будто ребенку. — Я обычно отрубаюсь от усталости. Даже завидно. Пальцы тянутся к карману за сигаретой, но находят только зажигалку. Черт, волнения было слишком много. — А я наоборот: как только возвращаюсь, так сразу вижу работу. Думаю, это никогда не закончится. Потому что это не сны, это один и тот же цикл, повторяющийся каждую ночь без всяких интриг и неожиданностей: кровь и чистая подушка, спирт и запах трав, засушенных на чай, сила и полное бессилие, которое никак не закончится… Что-то нужно поменять кардинально в условии задачи, чтобы ответ вышел другим. Или просто добавить кого-то? Все еще взволнованного, случайного и почему-то важного. Легко быть таким, когда нет альтернатив, но что-то подсказывает, что внутри этот Цукишима может быть интересным. — Я могу на правах хозяина попросить тебя об одном одолжении? — Вы сами ответили на вопрос. Вы хозяин, а я незванный гость. — Тогда… можешь поспать со мной? — отчего-то щеки трогает забытый румянец, и на контрасте с ним синяки под глазами кажутся совсем большими. Разве это может быть проблемой? Они уже видели друг друга, делят и без того паршивые воспоминания… Почему тогда стыдно просить о простом человеческом? — Понимаешь, мне нужно что-то, что будет- — У вас или здесь? Это было слишком просто, и кивок в сторону двери в дом отвечает быстрее слов. Кей не пытается даже стянуть одеяло с плеч, только берет с собой подушку и, ожидаемо, жетон, чтобы призрачными шагами добраться до его кровати. Почему призрачными? Просто за ними следовать легко, и Тецуро чувствует себя окончательно завороженным чужим присутствием. Молодой. Живой. Все же теплый. — Тебе лучше лечь к стенке, я встану раньше. У тебя хотя бы будет время отдохнуть, — шепчет он неловко, помогая уместить кое-как на узкую кровать две подушки. Улечься удается только спустя время: колени бьются друг о друга, стопы в шерстяных носках путаются, а Кей боязливо отворачивается к стенке и… — Положите, пожалуйста, очки поближе, — и у уха тут же появляется многострадальная оправа. Уже холодная, с кучей царапин и, очевидно, важная для Цукишимы. Есть ли вообще что-то важнее для слепого, которому постоянно нужно быть начеку по долгу службы? Кладет Куроо их предусмотрительно на дужки прямо на тумбочку неподалеку. Даже свои таблетки остались нетронутыми. Кто знает, может лекарство от болезни хранится совсем не в таблетках. Они устраиваются в тишине спина к спине, как будто чтобы вместиться на узкой койке, но Тецуро же желает чувствовать чужое дыхание, как у себя под кожей. Вдох, выдох, вдох, выдох… Никаких хрипов, сбитого ритма или тахикардии, ничего из того, что ему было встречалось раньше, и это успокаивает. Он не один, кто остался. Куроо позволяет себе только поднять уголок губ и медленно закрывает глаза, убаюкиваясь чужим дыханием… Это первая ночь, когда он действительно смог заснуть.