Дом с пустыми руками

Оказывается, он все еще может спать без кошмаров и постоянных пробуждений. Оказывается, что нет никакой нужды ворочаться, чтобы найти то положение, которое не затронет старые раны. Оказывается, необязательно держать руку под подушкой, чтобы быть готовым ко всему. Все оказывается простым, если ты действительно засыпаешь, как убитый, из-за долгих лет бессонниц, и Тецуро это отчего-то волнует. Глаза разлепляются тяжело, почти с болью, но все вокруг уже залило яркое солнце. Кажется, он проспал почти до полудня и выбился из привычного графика, и все из-за простого тепла рядом… Правда, место у стенки пустует, а простыни слишком холодные и не помнят чужого присутствия. О том, что произошедшее вчера не было бредом, напоминает только оставленный на месте очков жетон. Видимо, так ему обещают вернуться, а не сбежать после первой же искренней ночи. Где-то вдали и правда слышатся первые взрывы. Цукишима, должно быть, с таким усердием быстро закончит с их оставшимся клочком земли. Но приходится отложить мысли подальше. Живот призывно урчит, а из-за окна выглядывает несколько детских лиц, должно быть, с желанием забрать еду на сегодня. Приходится с тяжелым выдохом встать, едва размять затекшие ото сна плечи и… отправиться прямиком к двери. Его голод может потерпеть, тем более если его самого уже наверняка заждались: за дверью и дети в резиновых сапогах, и вдовы с корзинками в руках. Их черные платки Тецуро всегда помнит четче лиц. — Простите, сегодня не по расписанию, — попытка отшутиться выходит жалкой, рука снова и снова трет глаза, и единственное желание, которое есть в голове, это снова упасть на кровать и заснуть на ближайшие сутки. — Подходите по очереди, сегодня нарежу остатки. Дрожь никуда не уходит, даже заставляет выронить пару раз нож, мучает сильнее остаточного недосыпа, но приходится собраться и снова отнестись к этому, как к спасению жизней — нет права давать слабину, ведь если сдастся он, вся деревня замкнется в петлю страха и сожалений. Шепотки про «нового гостя» едва долетают до его сознания, но не успевают укрепиться даже на секунду, все снова занимает работа. Мясо снова с хирургической точностью нарезается на куски: кому поменьше, кому пожирнее для супа, кому кости для таких же тощих выживших собак. Куроо никогда не скажет сразу имен тех, кто приходит к нему день за днем, но это и неважно. Имеет смысл только то, что он дает то, что нужно этому месту — долг, забота, любовь… — Слухи ходят, что тот чужак остался у вас, — звучит где-то слишком близко, но все еще шепотом. Стоит оторваться от мяса, как глаза встречаются с все тем же черным платком и маленькими ручками, что цепляются за его кончики. Эта вдова молода, могла бы быть красива, если бы не выглядела так устало с младенцем на руках и под руку с еще одним ребенком. — К нам нельзя, у нас у всех дети, а эти… могут всякое. Она имеет право говорить об этом, Тецуро даже не смеет открыть рот против. Тот румяный малыш на руках девушки плод совсем не любви, а побега больных под спиртом до ближайших домов от госпиталя. Опомнились все только на следующий день, но тут же спустили на тормоза всякие споры, тогда проблем и без того хватало. Душит это все — видеть, как порок вырастает в улыбчивого ребенка, чьи первые зубы выглядывают из улыбки. — Не волнуйтесь, я слежу и позабочусь о нем, — как заботится и обо всех в поселении, не думая совсем о том, что будет с ним самим. Руки дрожат сильнее, но уже от простой усталости и напряжения. Мясо на сегодня наконец закончилось, осталось только перенести до погреба все то, что принесли ему в обмен на хороший ужин. Яйца и молоко женщины несут часто, кому позволяют силы и терпение — сыр, кто уже собирает урожай, подбросит варенья, а остальное- — Дядь, а сахар? — как только вдовы с совсем маленькими детьми отходят от порога, Куроо тут же облепляют остальные: чуть подросшие, уже чумазые, хотя еще не вечер, но неизменно тянущие исцарапанные руки выше к его плечам. Вся эта толпа галдит наперебой, канючит новую «дозу», и терпения у него никогда не хватает надолго. Спустя всего минуту в каждой ладошке оказывается один кубик рафинада, и наконец на крыльце образовывается тишина с поправкой на хруст. — Вы не донимайте его, — говорит почему-то прямо Куроо, но не пытаясь даже надеяться на то, что его услышат. Взгляд устремляется вдаль, в сторону заминированных полей, откуда уже совсем не слышно звуков. Скоро должен вернуться? — Я про нашего гостя, лучше меня разводите на сахар. — А что в нем такого? — уже садящийся голосок выбивается их симфонии хруста. Мальчишка со шрамом на половину лица, все тот же приступ под водкой. — Все равно подорвется! — И умрет! — звучит с другой стороны. — Да, и умрет! Как и все умрет! — подхватывается всей толпой и не прекращается, пускай и среди нее есть те, кто вздрагивает от каждого нового крика. — Как отец умрет! Где-то внутри все еще рвется сердце. Не об этом должны думать почти школьники, не нужно им так просто говорить об этом, не стоит им вообще болтать о смерти, но это то, что нельзя вычеркнуть из жизни. Они все еще дети, они все еще хрустят рафинадом и дергают друг друга за волосы, они же все еще ждут, что машина с районного центра привезет чудом кого-то своего… Но чудес у них нет, а Куроо раздал им последние куски. Остается только опуститься на колени и раскрыть руки для всей этой оравы, только чтобы сладость эту закрепить на подольше. Объятия со всеми этими детьми выходят почему-то всегда недостаточно крепкие. Наверное, они просто видят в нем кого-то еще, а не Куроо Тецуро, и это даже к лучшему. — Лучше молитесь, чтобы он остался жив, — Куроо шепчет все это куда-то в небеса, как будто и правда надеясь, что его услышат. Боги ли, предки ли, может хотя бы безграничный космос внемлет его словам и исполнит. — Без него я сам не справлюсь больше. Но надежды не хватает надолго, и дети сбегают за забор, все еще с задором изображая взрывы. Они еще слишком юны, чтобы понять его слова всерьез, но это быстро теряет значение. В доме все еще остался один кусок мяса, который придется всегда доносить лично до крайнего дома в деревне. Тецуро нехотя поднимается на ноги обратно, забрасывает в рот корку принесенного свежего хлеба и прячет мясо в газеты: так и храниться будет лучше, и донести проще, без лишнего внимания к его «работе». Мало кто знает о том, что на самом краю поселения все еще осталась жизнь, потому не провожают даже взглядом в сторону проржавевшего знака с названием деревни и покосившегося дома с вечно задернутыми шторами. Куроо привычно стучит по двери без надежд услышать ответ, крестится, как будто это может спасти его душу от спрятанной внутри темноты, и наконец ступает за порог. Внутри все как всегда: темно, пыльно, почти безжизнено и до тошноты пусто. На столе почти нетронутая еда, видимо, принесенная кем-то еще в начале дня, приборов, правда двое, но с одной тарелкой. У второго стула стоит разбитая рамка с фотографией молодой пары с маленьким ребенком — хорошая традиция, сохранившая память, правда это всего лишь прошлое. В девушке с длинной косой и легкой улыбкой никак не узнать то, что даже не смотрит в его сторону уже несколько лет. Рэй не прячется. Вернее она и не думает о том, чтобы избежать его внимания, скорее ей безразлично все мирское, потому она все так же, как и предыдущие дни, недели и месяцы сидит в углу у печи. Никаких кос, все отстрижено неровно ножницами в первой истерике, руки полны царапин и ожогов с того самого дня, как рядом с могилой ее мужа появилась еще одна. Меньше и по размеру, и по времени жизни, ее малышка так и не пережила первого голода. Куроо никогда не пытается рассмотреть ее лицо, посочувствовать или разговорить, все без толку. Она жива только участием соседей и… его сожалением. Кровь ее мужа все еще на его руках, потому эти же руки без лишних слов оставляют с надеждой сверток газет и хватаются за топор у двери. Холодов в их краях ждать предстоит еще долго, но поленья снова и снова с размаху рубятся на части, а после складывают ровным рядом. Начать стоит сейчас, пройти же нужно по всем домам, обо всех подумать и всем обеспечить тепло этой зимой и именно с этого дома. Его топить начнут раньше, как будто отогреть последнюю его жительницу еще есть шанс, потому и расправиться с этим нужно в первую очередь… Хотя бы под ритмичный хруст дерева не мучают мысли, а руки на удивление крепко держатся за рукоятку. Наверное, только в простой работе от него остался толк. Остаток дня проходит незаметно, пока заняты руки, и о том, что вечереет напоминает только звонкий свист со стороны забора — юнец принес ужин по наказу матери и тычется занятыми котелком руками в забор. Топор наконец откладывается в сторону, и Тецуро торопливо складывает дрова прямо в дом, пока мальчишка ловко выкладывает рагу и растапливает печь. Аромат еды, правда, заставляет желудок сжаться и только сейчас подумать, что на дворе сумерки, а из еды в нем за весь день побывала только несчастная корка. — Поешь, это точно вкусно, — единственное, что Куроо может оставить в тишине дома. Рука тут же укладывается на юное плечо и подталкивает к выходу. Им пора. И пока мальчишка счастливо убегает до светлых окон родного дома под звон крышки котелка, ему остается медленно плестись обратно к себе, на другой край деревни. Торопиться некуда, дома все еще холодно, а готовить нет даже смысла начинать, все равно слишком поздно, еще и тело болит от колки дров… На самом деле, его просто не ждут, как ждут того мальчика. Вся жизнь Куроо Тецуро — выученное служение что стране, что местным вдовам, что раненым в госпитале, а личное, уязвимое и тихое где-то потерялось. Рафинада бы сжевать, он бы точно перебил горечь мыслей. Правда, стоит подобраться ближе к дому, как в глаза бросается свет сквозь занавески, а у забора пахнет печью, что дымом коптит уже, видимо, достаточно долго. Зайти внутрь решиться тяжело, вдруг сон слишком быстро закончится и чудо рассеется, но Тецуро все же распахивает дверь, даже не складывая три пальца воедино. В комнате и правда светло, тепло тут же обжигает холодные от осеннего ветра щеки, и живот прошибает болью снова от запаха еды. Цукишима находится посреди дома, скрючившийся над полом с тряпкой и ползущий от кухонной зоны до двери в сарай. На коленях, неумело, все в том же старом свитере… — Ты чего тут? И собственный голос тут же ломается, чем пугает и Кея. Тот тут же поднимается на ноги и неловко сжимает тряпку, ровно сложенную в руках, не решаясь даже начать поток оправданий. Боится или смущается? Хотя какое смущение у солдата. — Вы… Я подумал, что могу сделать что-то для вас. Вот оно, забытое стремление к постоянному порядку и расчету, чтобы не осталось долга, излишек или недоделанной работы. Кажется, минное поле стало принципом чужой жизни, и Цукишима не сделает ни единого шага просто так. — Я же не просил- — Нет, вам и не нужно, — и все же, неловкая стойка заканчивается торопливыми шагами к плите и шумом чего-то густого, вываливающегося на тарелки. — Поешьте. Я видел, как вы работали, а остальные говорят, вы ничего не ели за сегодня. Слухи разносятся быстро, особенно если они касаются единственного мужчины в деревне, который не нарушал собственный график с того самого момента, как жизнь вернулась в спокойный ритм. — Больше верь, здесь любят сплетни, — но Куроо не протестует, садится за стол и неверяще берется за ложку. Тарелку ставят прямо перед носом, взгляд только на секунду цепляется за остатки пальцев на чужой руке, а после застывает перед тушеной фасолью: с мясом, с бусинками горошка из погреба, с нарванной, наверное, у дома петрушкой… — Ешьте. Теперь моя очередь позаботиться о вас. — Почему? — шепчет Тецуро, не поднимая глаз от тарелки, как будто ответ, не иначе, русская рулетка с одним шансом из шести. — Вы отдаете всем, кроме себя, — в отражении ложки Цукишима поправляет очки. — Так нельзя, взорветесь. Прямое попадание. Руки дрожат сильнее обычного, как будто наконец способные расслабиться. Первая ложка дается тяжело но только потому, что глаза щиплет от непрошенных слез.