Дом с пустыми руками

Фасоль вышла так себе: недоготовленные внутренности застревают в зубах, мясо жесткое, а зелень только добавляет некой разочарованности, но Куроо молчит и упорно запихивает в себя ложку за ложкой под пристальный взгляд глаз напротив. Дело совсем не в самой еде, ее ценности или правиле «выкидывать нельзя» после голодных времен, скорее в том, что Цукишима… просто есть. Позволяет согреться, поверить, что и правда все может быть, как у всех, с домом и ужином вместе, и наконец расслабиться. В доме чистота, печь затоплена, готов ужин — больше ничего и не нужно для их неловкого сожительства. — Как вам? — спрашивают неуверенно, оставляя попытки попробовать держаться за ложку самому. Все же для этого нужно больше времени и практики. — Я использовал только то, что смог у вас найти. — Никогда раньше не готовил? — До начала всего я жил в семье, и моя мать готовила для меня с братом. К плите я подошел впервые после того, как подался добровольцем. Ложка останавливается перед открытым ртом, а все из желудка рвется наружу. Сколько еще ужасного перепало на душу этого вчерашнего мальчишки? — Прости, что заставил вспомнить, — приходится с грустной усмешкой оправдываться и принять чужую немую просьбу покормить. Стулья снова сдвигаются, руки все еще приходится контролировать, но фасоль все же оказывается в чужом рту, Цукишима жует и… — Для первого раза неплохо. — Вы боитесь сказать мне, что она полусырая? — звучит тихо и бессильно. Куроо это снова заставляет сжать губы в попытке не рассыпаться в извинениях и исповеди. Этот мальчишка, этот раненный войной юный мальчишка, такой невинный в простой жизни, такой неловкий и хрупкий, что кажется, будто на месте чужих шрамов совсем не сросшаяся кое-как кожа, а сколы хрустального сервиза. — Будьте честны. — Ты никогда не делал этого, так что это правда неплохо. Он чувствует, как Цукишима начинает злиться от очевидной лжи, потому Тецуро растягивает губы в усталой улыбке. Тот все еще слишком молод. — Я научу тебя, если останешься, — и оба осознают, что не остаться не выйдет: у Кея поля с минами, у него свободный и теплый угол, где никто не станет бояться или смотреть с исключительной жалостью, как на инвалида, а большего и ждать не приходится. — Спасибо, что сделал это. Куроо снова набирает полную ложку и разделяет ее между двумя голодными ртами. Как на войне, только личной, зажатой в дефицит сил и постоянные воспоминания. С каждым прожеванным куском становится тяжелее, а усталость все сильнее накатывает на тело. Последнюю фасоль приходится запихнуть и в себя, и в Кея под тяжелые выдохи, но оставлять и правда не стоит. До завтра если и дотянет, то перестанет быть сносным и окончательно скатится в несъедобную массу. И он уже намерен подняться, забрать с собой и ложку, и тарелку, и кастрюльку с пригоревшим слоем на дне (Цукишима и правда не приспособлен к простой жизни), но его опережают, сбегают к раковине и не дожидаясь теплой воды перемывают всю посуду. — Не нужно, я- — Я сам. Звучит невероятно по-детски. Это могло бы рассмешить, если бы Куроо не знал, как от ледяной воды стынут руки, а Кей терпит, старой губкой натирает до скрипа тарелки и тремя пальцами старается справиться без всякой помощи. Дрожь в руках проходит на ту секунду, которую Куроо сжимает край деревянного стола и проговаривает в голове все молитвы. Не за себя, за чужую душу, как будто это и правда может спасти. За окном уже очевидная ночь: в их деревне большие фонари перегорели еще в середине войны, потому единственное, что спасает от размножающейся с каждой секундой тьмы, это лампочки у дверей в остальные дома, что сейчас чудятся, не иначе, звездами. Куроо следит за ними каждый раз, когда ложится в кровать: укрывает ноги одеялом, подкладывает руку под щеку и всматривается в мутное окно с надеждой, что где-то там осталось счастье и спокойствие, что чудо вот-вот подарит ему хотя бы сутки без волнения… Раз за разом глаза от усталости закрываются быстрее, чем наступает чудо, а после получаса неспамятства все повторяется снова, но с Кеем рядом все может быть иначе. — Ты веришь? — вопрос слетает с губ сам собой и через снова скрещенные стопы передается прямо до Цукишимы. Кровать все еще слишком узкая для них двоих, Тецуро почти валится на пол, но все еще старается не упираться в чужую спину. Кто знает, что может произойти, все же Кей, каким бы хрупким ни казался, солдат, и привычки с фронта вряд ли хотя бы когда-нибудь уйдут в прошлое. — Во что-нибудь. — Вы ждете, что я отвечу про Бога? — Хочу просто узнать ответ. — Нет, — отрезают ровно и четко, даже слишком уверенно для очевидной дремы, и Куроо с опаской сжимает уголок своей подушки. — Незачем. — Надежда на лучшее, или тебе это не нужно? — Если бы моя надежда сработала, я бы уже давно умер. Тецуро слышит между строк не желание банально отдать жизнь за родину, за мир или что-то еще столь же пафосное. Это простая усталость и желание, чтобы все поскорее закончилось. Сколько еще таких юнцов потеряло всякий смысл жить за эти годы? Кому повезло, и их порешила шальная пуля или очередной минный взрыв? В госпитале ходила негласная истина «оставаться в живых — все равно, что обрекать себя на еще большие мучения», и дело точно не только в нехватке лекарств и рук. Цукишиму хочется спасти, вытащить все спрятанное за красным крестом и залечить. Ему жить дальше, строить мир восьмью пальцами… — А все равно буду верить в тебя, — шепчет Куроо тем самым звездам за стеклом без надежды, что его услышат, его воспримут всерьез и сократят расстояние между спинами. — Даже если тебе это не нужно. — Вы слишком добры для врача, — прорывает минутное молчание, и хочется горько усмехнуться в ответ, вот только одеяло поднимают до плеч и по-особенному нежно касаются чувствительной точки ровно за ухом. Где-то там, под черепом прячется все то, что заставляет слышать, понимать, в конце концов, помнить обо всем, что было. Один удар в височную долю, и все начнется сначала в тишине и беспамятстве… — Что станете делать, когда все ваши силы иссякнут? У него нет ответа, как и сил на раздумья. Очевидное «умру быстрее положенного» остается невысказанным, а Куроо кутается в тепло чужого присутствия и надеется, что где-то там и правда упала одна звезда. Пусть хотя бы одному из них она принесет покой.

***

Он снова выходит из привычного ритма. В этот раз, правда, нужды заботиться о мясе для вдов нет. Заставляет проснуться свист чайника поблизости и шорканье носков по чистому полу. Что-что, а натирать доски Цукишима умеет не хуже военного пехотинца, какие встречались за время работы. Веки поднимает запах чего-то сладкого, почти приторного и… забытого. Варенье в чае это что-то из далекого детства, где была и забота, и свобода, и мамины блины каждое воскресенье. Когда в последний раз Куроо вообще их ел? Даже хуже, когда в последний раз ему что-то готовили, не считая вчерашнего вечера? Обычно с женщинами они расходятся на простом обмене мяса на другие продукты, но настоящую еду приносят редко, слишком мало ее даже на тех, кто остался в живых. Присутствие Цукишимы во всем этом почти привычном бездействии здорово меняет правила игры и заставляет подумать о- — Черт! — шипение прерывает и мысли, и сладкий запах, в него вмешивается привычный металлический. Кровь Тецуро узнает за секунду, потому подскакивает и в пару шагов оказывается рядом с Кеем у самой плиты. Капли собираются на порезанной подушечке пальца, норовят упасть на пол, испортить всю эту складываемую чистоту за секунду. Внутри человеческое отключается, берет контроль мастерство и опыт, и в секунду Куроо перехватывает чужую ладонь, чтобы утянуть к аптечке. Будь это остатки госпитальской этической задачки, то оставил бы и так, может сунул бы в ледяную воду и отправил прочь от плиты, но Кей все еще ребенок, а о них надо заботиться. С самого дна вытягивается старая упаковка бинтов — заначка «на черный день», лучшей службы для них и не предвидится. — Вы должны были еще спать. — А ты не должен добавлять мне еще работы, если хочешь, чтобы я не сошел с ума, — чеканится само собой с тем тоном, что остался в палатках с красным крестом, и от этого передергивает. Он искренне надеялся, что оставил это в прошлом, но снова сталкивается с реальностью. Цукишима слишком быстро меняет его едва устоявшийся мир, но и винить его в этом точно не стоит. Тецуро смотрит только на туры бинта на пальце, даже не пытается подняться выше, а когда наконец делает это, то сталкивается с неожиданным румянцем. — Я что-то сделал не так? Не отвечают. Почти игнорируют и тянут обратно к плите, но не дают освободить руку из хватки. На сковороде уже сгорело жалкое подобие блинов, противным дымом наполняя их уголок, и все же, приходится расцепиться, открыть окно, впуская холодный воздух и… — У вас мягкие руки, — слышится где-то между тем, как тесто вытягивается половником из кастрюли и шипением масла на сковороде. — Это… приятное тепло. Кей все еще стоит рядом, поглядывает то на жарящееся тесто, то на пожелтевший рукописный сборник рецептов от первых хозяев, и не говорит больше ни слова. Дрожь в ладонях от войны глушится дрожью от смущения, и руки держатся на рукоятке сковороды так же крепко, как это было раньше, даже хватает сил и ловкости подбросить блин в воздух. Щеки предательски колет румянец. Этот мальчишка считает его самую уродливую часть приятной просто потому, что Куроо держал его за здоровую руку больше, чем кто-либо еще, других объяснений просто нет. — А у тебя нежная душа, совсем не для всех тех мин. Больше сказать нечего. Все тесто жарится под свист осеннего ветра сквозь окно и тяжелое смущенное дыхание с обеих сторон, но Кей все же робко подбирается оставшимися тремя пальцами левой руки к его ладони и сжимает снова. — Спасибо, — шепчут прямо в плечо, когда все готово и нужно возвращаться за стол к травяному чаю и тому самому варенью. — Я хотел сказать вам спасибо. — Иди завтракать, ребенок. В следующий раз просто подними меня, я все приготовлю. Цукишима в этом доме на правах кухарки бесполезен, да и не нужен вовсе. Куроо от него нужно совсем другое, и это уже заполнило его утро до отказа.