Дом с пустыми руками

Никто не надеется задержаться за столом, их первый совместный завтрак больше походит на попытку насладиться покоем перед неминуемой катастрофой: варенье то и дело капает с блинов на стол, ложка бьется о кружку без всякого стеснения, как будто колокол тревоги, что звучал до того, как все наладилось… Но Куроо неосознанно тянет стопу в носке ближе к чужой ноге, греется о внимание в свернутых уголками блинах и все никак не может отделаться от мысли, что сошел с ума. Они знакомы всего ничего, чуть больше суток, пережили всего две ночи, но что-то непонятное уже поселилось между ними. Это простая жажда внимания, что замолчалась за заботой о других, или действительно предсмертная галлюцинация, и вот-вот он сложится пополам и отправится с крестом на поле, как на свое последнее пристанище? — Ты работать? — выходит как-то невпопад, ровно в тот момент, как Кей в очередной раз укусил блин. Заставляет отвести взгляд снова в свою кружку. — Просто интересно. — Да, нужно еще несколько дней, чтобы все обезвредить. А вы? — А у меня дрова. Ты, наверное, видел, никого, кроме нас, сильных нет, а зиму пережить надо всем. Это Тецуро только про крепость рук, в остальном ни в чем все те женщины, что живут здесь, ему не уступают. У него нет детей, нет хозяйства, нет потерянной судьбы из-за шальной пули или плена, и единственное, что он может сделать в знак уважения, это просто работать до тех пор, пока следующее поколение мальчишек не вырастет и не окрепнет. — Здесь столько домов, и вы для каждого будете заготавливать их? — голос Кея почему-то полон сомнений, и наверное, в здравом уме хвататься за такое и правда глупо, быстрее, чем поленья, закончится и так ослабшее здоровье, но выбора нет. Приходится выразить это только выдохом и легким касанием пальцев чужих ног под столом. — Я закончу раньше, как и вчера. Могу помочь. — Ты же даже ложку держать не можешь, какой тебе топор, — усмешка беззлобная, но ребенок в чужой душе бунтует коротким шипящим «я не бесполезен». Похоже, он все еще проезжается по свежей ране, вряд ли Цукишима так просто сможет отказаться от намекаемой идеи помощи. Приходится все же серьезно посмотреть в глаза напротив. — У каждого здесь свое место. Мое — у них, твое — на поле. — Мины невечны, и мне нужно отплатить вам за дом. — Забудь, так бы каждый поступил, будь у него возможность. Бросать своих нельзя, и без того в этом мире хватает жестокости. Еда заканчивается, остается всего одна ложка варенья, и вопрос о ее судьбе невольно царапает дрожащие пальцы: съесть самому, растянув удовольствие сладости на подольше, или подарить ее Цукишиме, чтобы чужая работа на благо деревни прошла как следует. С тем, что выбирать придется ему, сомнений нет, только он может держаться за металлическую ручку и соскрести со стенок тарелки еще немного капель. Ответ привычен, даже еще более приторный, чем само просахаренное варенье. Кончик ложки без промедлений утыкается в чужие тонкие губы. — Доедай, последнее самое вкусное, — такое работает только на детях, но Кей все еще видится мальчишкой с ворохом упущенных возможностей, и этот клубничный сахарный взрыв точно должен дать ему больше, чем простое удовольствие. — Нет, это ваше, — губы потираются всего секунду о металл, но не раскрываются, а три пальца сжимаются на ладони, как будто в попытке переубедить. — Я наелся. — Я не хочу. — Врете, вы просто хотите отдать это мне. Попадает метко, так и не скажешь, что сапер, а не снайпер, и Куроо остается только быть благодарным за то, что мысль не продолжают, докапываясь до сути. За все время спокойной жизни здесь он настолько привык забываться, что встретиться с правдой наверняка будет непросто. Пускай это просто случится позже. Не сейчас. — Я не буду доедать. Ваше дело, сьесть самому или оставить на корм мухам. — Не думал, что поселил у себя то ли умную сову, то ли змею, — язвительность — забытое умение, но неловкие улыбки оказываются ничуть не хуже откровенных слов. Цукишиме достаточно существовать, чтобы что-то в его отработанном порядке работы и помощи изменилось, и это почему-то цепляет больше, чем следовало бы. — Не упрямься, все равно только я выбираю, что с ней будет. Я сам не стану- И тут же пальцы неумело сползают до ручки и сжимают ее. Рывок, секундная слабость, и ложка уже в чужих руках, благо, варенье вязкое, не вылилось через края в попытке показать свое место. Кей тут же поднимается, встает рядом и теперь сам тычет в губы Тецуро остатками клубничного варенья. Оно красное, нежидкое, похоже на кровь из прошлого, вернее попытки игнорировать ее абсурдное количество на весь госпиталь… — Ешьте, — чужой голос все же смягчается, а свободная рука ловко устраивается за ухом, давит ровно на сустав челюсти в очевидном намеке, но губы словно слиплись, не могут отдать последнее себе, и Цукишима буквально всовывает ложку в рот, ударяя краями прямо по зубам. — Если без вас справиться не способны, значит вам нужно иметь силу заботиться о себе. Только дураки жертвуют всем ради других, и я надеюсь, что вы не такой. Ложка так же быстро выдергивается обратно и падает на тарелку с громким стуком. Кей не по-детски быстро уходит сперва в сарай, а после и с рюкзаком вместе прочь из дома. Куроо остается только зажмуриться и… держать во рту последнюю ложку варенья, кажется, целую вечность. Все смешалось в одно убийственное месиво: и сахар, и остатки блинов в зубах, и кровь с раздраженных десен вместе с мелкими осколками особо слабых зубов. Его поставили на место доходчиво и четко, не нежничая вовсе, как было бы привычно там, но не в мире. Проглатывает Тецуро все это с одной лишь мыслью: даже если внутри Кея что-то осталось от беззащитного ребенка, оболочка все еще твердая, сплошной нарощенный кремень, который не даст так просто действовать как раньше. — Сука. Боль заставляет поскорее убраться и вместе с топором направиться по домам.

***

— Вот поэтому ходить в одиночку в лес нельзя, вас съест ведьма с большими зубами, — выходит изо рта скорее по привычке, чем по особому желанию. Если малышей не занять сказками, они снова спрыгнут с крыши поленницы, подойдут слишком близко и ненароком собьют с привычного ритма. Только конкретная музыка, что рождается из постоянного треска дерева и стука лезвия топора о крепкий пень, не дает расслабиться, вспомнить о спине и хоть каком-то здравом смысле. До зимы времени немного, но ему нужно обойти всех. — Страшно? — Люди страшнее, — отвечает едва слышно самая взрослая девочка из всех, что собрались во дворе. Остальные если и видели ужасы войны, то их не помнят: кто просто был слишком мал, кто вытеснил неосознанно все плохие воспоминания. Они легко болтают друг с другом, рисую палками на влажной земле и, кажется, просто так пришли сюда, к нему, как будто чтобы просто не забыть, как могли бы выглядеть мужчины их семьи. — Дядь, почему мы не заслужили хорошего, как в книжках? Топор невольно останавливается. Острие ступилось, не воткнется даже в пень с размаху, проржавело и все время норовит сползти с ручки. Оно тоже видело все годы жизни местных, знает, чем пришлось жертвовать и на что идти, но наверняка даже оно не смогло бы найти достойный ответ. Куроо даже не пытается его найти, все слишком сложно и не для детских ушей и мозгов. — Оно будет еще, у вас вся жизнь впереди, — натянутая улыбка сводит щеки судорогой, а где-то между его наигранной радости все же проскакивает отчаяние. — Все будет хорошо, не может и быть иначе. А его дело — работать ради их будущего, ради тепла и любви, которой им не хватает, терпеть постоянный шум рядышком, чтобы никто не смел грустить по мертвым или невернувшимся больше положенного, заботиться за всех и сразу и колоть дрова, чтобы каждому было чем пережить зиму. Говорят, морозы будут колючие, рябина в этом году сжелтела раньше и- Тишина. Доходит не сразу, ровно когда Тецуро вохвращается в реальность и понимает, что все это время просто смотрел на груду дров поблизости. Стоило бы повернуться к детям, вернуть их ребячество простой шуткой, но в пути до поленницы взгляд цепляется за фигуру за калиткой. Под капюшоном плаща она кажется, без преувеличений, страшной, почти восставшей без мертвых. Только выглядывающие светлые кончики намекают, что опасности нет, правда десна все еще обдает новой болью. — Иди домой, я здесь недолго. — Найдите мне второй топор, — Цукишима все так же, как и с утра, настаивает на своем, и это раздражает. Младшие слушаются беспрекословно, вдовы все же знают, что только он может сделать для них многое и дружно решили не лезть, но сегодня Куроо точно сойдет с ума. — Я справлюсь не хуже вас. — Ты его удержать не сможешь, у тебя даже мышц- — Дайте мне попробовать, — чеканят так, что по спине от мыслей о приказах бегут мурашки. Не юнец, все мальчишки на поленнице сидят и не шелохнутся, вряд ли даже дышат, предвещая очередную атаку, а они уже не дети, чтобы просто спорить. Куроо не пытается убедить, просто подходит к калитке и протягивает руку к чужой шее. Нужно притянуть ухо ближе, чтобы все самое важное осталось только между ними, и пока дети перешептываются и прячутся по привычке за поленницу, соскакивая с крыши, как кузнечики, он шепчет короткое: — Будь аккуратен. Если не выйдет- — Выйдет, — шипение в ответ уже привычно, но лицо не выдает ни единой эмоции ни пока скрипит калитка, ни когда места недостающих пальцев перекрываются второй ладонью. Цукишима настроен серьезно: ставит новое полено, дышит глубоко, сжимая почти сгнившую рукоять, взглядом просчитывает траекторию… Тецуро остается только зайти за поленницу и встать рядом с сжавшимися от страха малышами. Его они знают, принимают, Кей для них все еще страшный чужак, который способен на многое. На исправление нужно время, никак не та пара секунд, за которую тупое лезвие поднимается, кажется, так высоко, что способно разрезать серое небо, а после со свистом впивается в дерево. — Довольны? Секунда шума, и к прошлой груде прибавляется еще несколько дров. Ровных, ничем не отличающихся от тех, что выходят из-под его почти здоровых рук. Может, восемь пальцев это просто мелочь? — Открывайте глазки, — шепчет Куроо, опускаясь на корточки. Малышей точно стоит успокоить. — Принесете мне второй топор? Только когда дети уносятся оравой до ближайшего дома, где можно найти хоть какой-то инструмент, Тецуро все же замечает, как дрожат чужие плечи.