Дом с пустыми руками

Он не видит в чужих движениях уверенности и силы, каждый взмах полутупого топора выглядит как наказание, вечные муки в Аду, где за все грехи назначено раз за разом отрубать себе голову, но не вмешивается, только ставит все новые и новые поленья и отбрасывает получившиеся дрова в сторону кучи таких же. Пальцы раз за разом проходятся невзначай по неровностям коры, по выпирающим занозам старой древесины, по следам древесной пыли… Кажется, будто все в этих деревьях, спиленных по нужде его же силами, осталось живым и теплым, важным настолько же, насколько был он сам когда-то.   — Почему вы здесь? — Цукишима сам начинает разговор, наверное, впервые, интерес чужой чувствуется вместе с дрожью плеч, но Тецуро вряд ли может сам найти ответ. Причин достаточно, каждая из них жалка и глупа, особенно для того, кто пробыл на фронте, а не в тылу. — Врачам давали медали, выписывали квартиры в городе, я слышал, но вы…   Куроо знает, что ему хотят сказать: что-то про загубленные возможности, потраченное время и упущенный шанс на полноценную жизнь. Это звучит из каждого письма от товарищей, в радиопередачах с вылизанными интервью таких же, как он, кто уже счастливо встал на ноги и пошел по ровным вычищенным улицам вместе с новообретенной женой и малышом на руках. Все сладко, приторно настолько, что десна снова отдают болью, но лучше оставить эту злость на другой повод.   — Тут я нужен, — голос собственный выходит тихим, почти сливается с очередным замахом и хрустом, но Тецуро уверен, что его услышали, не просто так топор сбился с привычного усталого ритма. — Знаешь, если забрать у меня этот дом, этих женщин и детей, во мне не останется ничего. Я не выйду из своей этой новой квартиры и сдохну, как собака.   Он не врач. Не хорошая партия, не влажная мечта, не тот, кого одобрят родители или кому страна скажет «спасибо». Какая ему наигранно счастливая жизнь в городе рядом с незнакомцами?   — Я лучше проживу здесь, в глуши, за всех тех, кто жить уже не сможет, — выходит как-то слишком нравоучительно, громко настолько, что топор почему-то не вбивает новый хруст в их музыку. Глаза поднимать немного волнительно, вдруг этот мальчишка просто дает секунду насладиться жизнью перед случайной смертью, но то, что Куроо находит выше, заставляет расслабиться.   Цукишима понял его. Вряд ли видит его историю, скорее накладывает на свою и все никак не выберется из воспоминаний, проматывая их где-то в сознании.   — Сколько их было?   — Сотни, если не тысячи. Сочтешь монстром?   Топор все же снова возвращается в работу, едва не отрубает дрожащие пальцы, но Тецуро успевает приноровиться, снова ставит полено и… старается не слышать, как дети позади, за калиткой, спорят, кто понесет «страшному чужаку» второй топор. Он обязан научить их быть смелыми, крепкими, чтобы стыдно семье на небесах не было, поэтому продолжает собирать и отбрасывать новые поленья. Скорость снизилась, на чужих очках уже скопились упавшие от усердной работы капли пота, большего Цукишима не сделает, по крайней мере, без передышки.   — Давай, я закончу за-   — Вы не знаете, сколько погибло из-за меня, — разбивает что-то крепче простого дерева, и осколки внутри почему-то режут прямо по сердцу, по животу, вызывая спазм волнения, а где-то на фоне звучат крики. Такие же, какие он сам слышит во снах: их много, все стонущие о боли, от мужчин и женщин, солдат и совсем безоружных, простых случайных зрителей большого представления… — Не только враги. Свои. Первым был ребенок с партизан, что вышел прямо на поле. Его разорвало, как мясную бомбу: ноги в кашу, руки отбосило до других мин, голова скатилась в овраг. Были сослуживцы, были солдаты, что шли за нами. Вы жить за всех них предлагаете?   Куроо ответить нечего, и дело совсем не в том, что мертвых не спросишь, хотели бы они такой судьбы. Все это из-за простого незнания. Он сам не нашел правильный ответ, выбрал наименее ужасный из всех очевидных и старается не думать ни о чем, кроме того, что есть здесь и сейчас, тем более нужды здешних жителей не фантазии.   Вспоминать о прошлом больно, думать о будущем страшно, а настоящее кое-как складывается в параметры «нормальной жизни».   — Ты думаешь, мне самому не о чем сожалеть?   — Вы не убийца, — выплевывает Кей, с новой силой разрубая полено, как будто и правда вытаскивая изнутри все залежалое, неприглядное и, очевидно, больное. Об этом не расскажешь простым людям, только тем, кто был в гуще событий: Цукишима на полях фронта, он сам — чуть позади, и оба отдали себя для мистической победы. Не ценна она оказалась вовсе, рук у обоих не осталось, душ тоже. — А я подрывал людей. Всех, кому не повезло оказаться рядом.   Сожаления хватает на двоих, но Куроо привык больше к работе, потому спустя еще пару тяжелых взмахов забирает топор из рук Цукишимы и возвращается к работе. Сказать бы что-то поддерживающее, снять груз вины и позаботиться, как о настоящем мальчишке, вот только шрамы у Кея совсем не детские, синяки под глазами и седые виски окончательно выдают в нем старика. Ветерана. Той ли войны, что была между двух сторон?   — Почти все, кого ты видел на кладбище, прошли через меня, — первый удар после передышки выходит точнее, и Куроо входит во вкус. — Ты мог не видеть их лиц, а я помню всех. Они приходят, спрашиваю, почему другим свезло остаться, а им нет, и мне нечего ответить им… Потому что тогда я работал и без того на износ в постоянном недостатке, и мне приходилось решать. В семнадцать я уже должен был выбирать, кому можно дать шанс, а кого отпустить.   Он чувствует по странной дрожи на виске, что его слушают и понимают, вот только вряд ли даже Кей поймет его правильно и не сочтет сумасшедшим. Смерть тогда не забирала кого-то неудачливого, она соседствовала постоянно: вдыхала запахи лечебных трав, ведь здравых медикаментов ждать еще неделю, жила стонами со скрипучих коек, стояла над душой в моменты небольших передышек, заставляла все чаще смотреть в разбитое зеркало с опасными мыслями. Она держала целый моток красных нитей, что раз за разом обрывались ее острым когтем и улетали от ладоней куда-то выше, к самолетам, что возвращались с разведки или битвы. Она шептала ему жалостливо ответы на дилеммы, забирала быстро, как только могла, но все равно держала рядом, как щенка.   Куроо вершил судьбы, как Господь, но чувствует, что в час расплаты за каждый выбор игла вопьется под кожу или прилетит камень прямо в голову.   — Я хуже убийцы, Цукишима, — откровение забирает силы, но топор все же разрубает очередное полено. Чужие руки справляются чуть хуже, отбрасывают с задержкой. Видимо, тандем у них все еще не случился. — У убийц хотя бы есть типаж, удовольствие, хоть какая-то своя выгода… А у меня только был один скальпель, три операционных стола и двадцать раненых. Думаешь, уже на второй день войны кто-то пытался спасти всех?   Это конец — руки слабеют, только чудом топор не валится ни на пальцы Кея, ни на ногу Тецуро. Все же это слишком свежие раны, чтобы делать вид поддержания контроля. Руки нервно прохлопывают по карманам, дышать тяжело, но едва прощупываемые очертания коробков сигарет и спичек дают чуть сил. Нужно только спрятаться за угол и…   — Малыши, заходите и оставьте топор у пня, а сами бегите домой!   Но кричать приходится бодро, почти задорно, но смотреть в глаза им смелости не остается. Куроо только слышит перешептывания, как хрустят опилки и стружка под маленькими ботиночками и окончательный скрип калитки. За собой закрывают с малолетства, тоже осадок прошлого. Кей все так же наблюдает, как вытягиваются на закатный свет сигареты и спички, как ужасный фильтр зажимается между губами, как руки едва способны вытянуть одну спичку, но никак не зажгут ее, раз за разом промахиваются по чиркашу.   Он снова и снова пытается провести головкой, пустить искру, но руки дрожат все сильнее, буквально выбрасывая по случайности коробок на землю.   За ним уже следят и жить спокойно не дают. Они стоят позади ровным строем, цепляются за его плечи всем, чем могут: руки, ноги, культи, бинты, пустые глазницы, беззубые рты… Все вокруг темнеет, теряет значение, внимание заперто только на дыхании прямо в шею, на касаниях, что хотят утащить с собой прямиком в Ад.   Они приходят каждый раз, когда он вспоминает. Какой ему город с такими-то условиями?   — Тецуро! — кричат, оказывается, прямо в лицо и потряхивают за плечи, как будто в настоящей попытке достучаться. Выходит не сразу, голос Цукишимы до сознания доходит медленно, по нарастающей, но все же не блокируется полностью. Секунда… вторая… медленное дыхание… не забыть ромашковый чай дома… курить… мясо кончилось, привезут через пару дней… — Слышишь меня?   — Слышу, — удается только беззвучно сложить губами, но взгляды все же сталкиваются. Щеки непривычно щекочет вечерним ветром, пока пальцы все так же безнадежно дрожат. — Не обращай внимания.   — Держи, — в пальцы кое-как вкладывают новую спичку, и Цукишима видится сначала полным сумасшедшим, но спустя секунду рядом оказывается коробок. Его три пальца держат весьма уверенно, проезжаются по головке, и наконец кончики пальцев обжигает долгожданное тепло. Поднять руку, правда, все еще невозможно, остатки паники не позволяют и шелохнуться, и чужие руки снова оказываются рядом: обхватывают руку, поднимают медленно прямо до сигареты, а как только прикурить наконец удалось, тушат головку даже без слюны или перчаток. — Вдохни дым, ну же.   Мольбы в чужом голосе хватает на одну попытку. Куроо привычно затягивается, держит колючий дым внутри пару секунд, и с выдохом во все тело снова возвращается контроль. Не над мыслями, но хотя бы над руками и ногами, удается встать поудобнее и… отступить на шаг.   — Извини, это все еще выглядит жалко, — попытка улыбнуться ощущается проваленной, эмоции на чужом лице никак не изменились: все то же волнение, усталость и… понимание. Это чертово понимание, которое ходило так далеко, а сейчас близко настолько, что можно впутаться в светлые волосы хоть всей ладонью. — Это случается редко, когда я просто думаю об этом и-   — Ты не убийца. Ты не мог иначе.   — Ты тоже. Что, будем считать друг друга лучше, чем есть на самом деле?   Кей отворачивается, видимо, смущенно, и где-то внутри снова жжется огонек благодарности. Как же хорошо, что он все-таки здесь появился.