Дом с пустыми руками

— Как ты только не куришь. С дровами на сегодня покончено: все сложено ровно в поленницу, опилки сметены в один угол, чтобы чуть позже отойти животным в сарай, а два топора Куроо почти мужественно несет в руках сам. Тело устало, сознание тоже, и единственное, что кое-как держит на плаву, это почти стлевшая сигарета и короткая благодарность от хозяйки да и та через порог. Цукишиму все еще боятся. Это дело точно не пары прожитых дней. — Меня подсадил мой старший коллега в госпитале. Он уже был совсем старым, курил, как паровоз, после каждых пяти операций выходил на пару минут, — вспоминать о нем все еще приятно, старик научил всему, чему смог, не дал удавиться после первого месяца в постоянной мясорубке и ужасе, засовывал в рот фильтр и учил дышать. Только с самокрутками и иногда хорошими сигаретами удавалось отвлечься, дым все же хорошо перебивал надоедливый спирт или запах разложения. — А как только все стало заканчиваться, умер. Не от рака легких даже. — Вы вскрывали его? Никакого личного обращения. Все снова противно уважительное. Усмешка выходит почему-то горькой. Все же своих оперировать нельзя, личное перекрывает навыки, но тогда выбора не было: второй напарник переброшен в другую часть, нового прислать даже не обещали, а заключение заполнить надо хотя бы ради его жены. На старых фото она еще была молодой, а сейчас, наверное, уже сама одной ногой в гробу. — Просто остановилось сердце, веришь? А легкие работали бы еще пару лет, если бы дал Бог еще времени, — голос к концу переходит в шепот в темное небо. Звезд мало, никаких тебе созвездий или яркого света, чтобы почувствовать себя важным. Ближе всего фонарики на каждом доме, что делают заметными дым из труб и движения за закрытыми занавесками. Наверняка вдовы закатали банки, детям в рот позасовывали свежий хлеб… Только они вдвоем все так же плетутся к дому через всю деревню. Шаг в шаг. Рядом. Уже ближе, чем когда-либо раньше. — Я думал, что справлюсь без этого, — наконец Кей подает голос, но тихий, как будто их могут услышать тени позади. — В моем отряде это делали все, и я помогал сворачивать самокрутки, когда выдавалось свободное время, но… — Но? Только попробуй мне сказать, что за здоровьем следишь. — Тремя пальцами неудобно, а левой я все так же могу двигать слабо. Улыбка тут же валится, и дело совсем не в неудачной шутке. Его постоянная дрожь все же ребячество по сравнению с тем, что испытывает Кей. — Да и это совсем невкусно. Не хотел, чтобы приходилось чувствовать этот привкус пару недель, пока не удастся почистить зубы как следует, — об этом задуматься бы стоило, если бы Куроо хоть раз надолго выбирался из госпиталя ближе к фронту. С зубным порошком, удивительно, дефицита не было, смена раз за разом начиналась с ледяной воды и нехитрой втирки сразу пальцами, а после снова в работу. — Я справлялся по-другому, но не хочу распространяться об этом. — Боишься меня? — Это не то, о чем можно говорить спокойно. Извините, это не лучшая тема. Звучит интригующе настолько, что хочется прижать Цукишиму к ближайшей стене или заломать лицом в холодную землю, но… Они все еще чужие друг другу, не такие близкие, чтобы без сомнений откровенничать. — Буду ждать, когда сможешь, — мягко ставит точку Тецуро, наконец замечая дом. Окна ожидаемо темные, внутри наверняка так же холодно, как и на улице, потому неловко приходится сложить топоры в одну руку, а второй вцепиться в рукав Цукишимы. Добежать выходит в разы быстрее, а тело хотя бы ненадолго сможет удержать тепло. Остается только наспех вытереть обувь у входа, а после натужного скрипа двери и зажечь свет. Дома все так же, как они оставляли с утра. Даже как-то уютно. — Давай разделимся, и пока я затоплю баню, ты сготовишь что-нибудь. — Вам снова хочется давиться недоваренной фасолью? — в тоне Цукишимы не нежелание, скорее простое сомнение, но его побороть хочется побыстрее, и ладонь мягко устраивается на плече и похлопывает пальцами. Все так же с дрожью, от этого никуда не деться, но хочется верить, что Куроо может особо сильные порывы сдержать. — Можем взять что попроще. Посмотри в погребе, может остались банки с… чем-нибудь. Бери любую, они все вкусные. Закатки здешних женщин съедаются на одном духу, слишком особенный это вкус после постоянного хлеба и, если свезло, яблок с печеньем… Но съесть все банки сразу Тецуро никогда не может, бездумно хранит «на черный день» почти все, что оставляют на пороге что тогда, еще в госпитале, что сейчас. Кей точно особый случай, на него можно и потратиться. Ему пока проще собрать пару своих дров, уже спокойно достать несчастные спички и, пусть не с первого раза, все же поджечь дерево. Старые газеты всегда сгорают первыми, раскармливая огонь, только потом, сквозь мелкие ветки и сучки, огонь добирается до поленьев. Тепло нагнетается быстро. — Цукишима! — приходится кричать, чтобы через стенку точно услышали, хотя вряд ли Кей его голос пропустит хоть когда-то, у саперов слишком острый слух. — Оставь ужин, идем мыться. Вместе. Господь точно благословил его появлением кого-то рядом. В этот раз без работы в одни руки и безучастного выражения лица, его, кажется, удалось хотя бы немного побороть, дать место для чужой искренности. Куроо покорно ждет скрипа двери, чтобы начать раздеваться вместе, не смея забрать себе здешнее тепло первым, но Кей то ли смущенно, то ли по привычке отворачивается, стягивая с себя всю одежду. Ее точно стоит постирать, в свитере наверняка полно опилок, как и его рубаху, что досталась уже с пятнами вместе с домом. Вообще, стирать себя надо, чтобы ни одна мысль не смела нарушить их хрупкий покой, но душу, как тряпку, не вытащишь, приходится терпеливо тереть кожу в надежде, что жидкая пена вместе с противным запахом мыла доберется и глубже. — Мне кажется, или тебе неловко? Цукишима все еще продолжает прятаться, сидит на скамейке с полотенцем на коленях и руками раз за разом гладит плечи, как будто они не видели друг друга здесь. Наверняка все дело в том, что пару дней Тецуро все еще был где-то на границе сознания и внимания, первое место занимало простое желание найти покой — совсем нечеловеческое, скорее животное, не способное ни говорить, ни понимать здраво речь. — Все нормально, — только и выдавливается из чужой груди шепотом, и Куроо может разве что встать без всяких полотенец и поддать еще больше, чтобы от жары кожа едва не покрылась ожогами. Боль мышц зато притупляется и старые шрамы не ноют. — Прикройтесь. — Это баня, Цукишима, мы оба парни. — Вы перед всеми парнями своим достоинством трясете? От этого невозможно не засмеяться, пускай и сдавленно. Похоже, мальчишка в этом теле все же есть, и он совсем не знает, как быть с тем, что естественно для взрослых. Не то, чтобы Тецуро сам был знатоком, но в его семнадцать, до всего самого тяжелого, и любовь была, и внимание, и желание. — То, что оно есть, тебя смущать не должно, — он снова сокращает расстояние между ними за шаг и нежно, даже ласково, заставляет поднять взгляд выше пояса прямо до уровня глаз. Очки впервые остались у дверей, Цукишима вряд ли видит даже его простые черты, но важно совсем не это. — Ты же не девка, чтобы по члену голодать, лучше смотри на лицо. Румянец на чужих щеках не похож на простое последствия жары, но разбираться с этим не хочется. От тепла наконец приходит сонливость, и единственное желание, которое есть, это покорее закончить и лечь в кровать. Завтра придется забирать новую порцию мяса с районного центра, еще колоть дрова и- — Садитесь, я помогу вам со спиной. Вместо ответа Кей самовольно поворачивает и буквально вжимает в деревянный пол, ровно там же, где они были два дня назад. Ощущения присутствия рядом все еще странные, мурашки никак не успокоятся, особенно когда вода раз за разом выливается на плечи, но приходится хотя бы делать вид, что все под контролем. После первого же проведения нехитрой мочалкой по спине, хочется застонать. Куроо терпит давление на лопатки, буквально чувствует, как отходят частички кожи, которые вряд ли хоть когда-то удавалось отмыть самому, и ногтями то и дело скребет влажные доски. Хочется отодвинуться или наоборот сильнее вжаться в трущую ладонь, как будто она, не иначе, святая, та самая, которую целуют прихожане после благословения… — Вы не смущаетесь наготы, но дрожите от того, как я мою вам спину, — голос Кея ненадолго возвращает на землю, в реальность, но ответа не находится. Да, интимность в его голове перестала быть телесной еще давно, даже во времена учебы, а после целой жизни, отданной госпиталю, и вовсе не существует. Он не человек, за ним не человек, все живые и умершие не люди, а только набор работающих или нет органов. …Может, он все же успел сойти с ума. — А ты почему-то смущаешься естественного, как будто представляешь на моем месте кого-то еще, — ответить хочется так, чтобы испытывать неловкость пришлось не одному, но результат все равно Куроо не видит, может только слышать, как хрустят снова и снова нити мочалки и капает вода в такт чужому тяжелому дыханию. — Я думал, что у вас там братство вынужденное, никакого стеснения и личного, а ты вот снова прячешься- — Личного нет, — Цукишима звучит уже тише, уязвимо до ужаса и рука с меньшим усердием трет кожу, а как только забирается до зоны шеи, то и вовсе останавливается. — Но худшим было совсем не это. Внезапно плечо чувствует дыхание, и спустя секунду становится еще жарче. Кей утыкается носом и, видимо, по случайности губами прямо в кожу, мелко трется, как кот, а нити скрипят за спиной с новой силой. Совсем не по коже. Только в ладони. — Ну что ты, ребенок, — снова наружу выбирается жалость, она же впутывает ладонь в светлые волосы на затылке и гладит неспешно. — Один оставаться не хочешь? Я ведь тут, рядом совсем. Кому они еще будут нужны такие? Ответ все еще до безобразия и не по возрасту жесток. Куроо снова поворачивается, снова старается не смущать, пока взглядом пробегается по лицу, и снова тянет в объятия. Их все равно пока будет мало, придется делать это чаще… И только чудом сознание исключает из всей картины чуть натянутое полотенце на чужих бедрах и искусанные губы.