Дом с пустыми руками

Как только с попытками смыть с себя все лишнее покончено, руки устало, но с усердием цепляют всю сброшенную одежду с угла бани и топят в последнем тазу с теплой водой. Ее немного: всего лишь верх обоих, весь покрытый деревянной пылью от колки дров, такие же штаны и две пары носков. Белье Тецуро стирает сам каждое утро, как часть пробуждения, а вот что делает со своим Цукишима, еще попробуй узнай. Единственное, во что хочется верить, так это в то, что им в отрядах выдавали полный набор формы, а не так… как бывало с остальными. — Доска всего одна, — с очередной виноватой улыбкой Тецуро вытягивает ее: старая, уже ржавеющая, но все еще действенная, когда дело касается стирки с силой. Мыло, правда, приходится достать новое, второй кусок тут же вкладывается в три пальца Цукишимы, а старенький обмылок Куроо забирает себе. Лучшее должно подаваться молодым, тем более удержать его будет проще даже без пары пальцев. Он тут же по-хозяйски затаскивает на колени чужой свитер, как будто с него отстирать все лишнее будет тяжелее: на нем и сегодняшние подвиги, и следы старых владельцев… — Я бы сказал тебе идти спать, но ты же откажешься. — Вы продолжаете не воспринимать меня всерьез, — Кей как будто обижается, даже надувает губы, но начинать стирать не спешит, почему-то раз за разом комкая рабочую рубаху Куроо, как что-то удивительно расслабляющее. — Я не слабее вас. — Я никогда такого и не говорил. — Это читается в каждом вашем жесте, — и это отчасти правда, все же в Цукишиме полно детского, непрожитого, и его своими руками душить грешно, но и принять, что у этого мальчишки полно и ран, и брони, стоит. На это, правда, нужно время, а пока Тецуро все так же, как с маленьким, возится с ним над одним тазом и шоркает чужой свитер посильнее. Пена почему-то розовеет в цвет румянцу. Кей в эту секунду сложившейся тишины забирает стиральную доску, чуть сильнее мылит воротник вместе со спиной, а после с усердием трет старую ткань по металлическим пластинам. Кажется, та вот-вот порвется, рукава распадутся на нитки, и придется искать что-то новое из всего того беспорядка вещей, что остался в мешках. До фатального не доходит, рубашка каждую секунду поднимается к чужому лицу. — Все еще пахнет, да? — и в ответ Тецуро видит только еще большее смущение на чужом лице. Поведение Кея совсем непонятное, загадочное, почти невыносимое, но приходится напоминать себе, что они все еще… просто случайные сожители, не соотрядники, не семья и не друзья. — Давай я- — Нет, я просто проверяю. — Что, отстиралось ли? Не смеши. В ответ молчание, еще более упорные попытки втереть рубашку в стиральную доску и очередные вдохи запаха с ткани. Не хочется верить, что даже после работы Куроо так сильно воняет, это даже обижает, потому рука отрывается от почерневших от грязи рукавов свитера и тянется прямиком к рубашке. Забрать, правда ничего не дают, одергивают и прячут по-детски за спину. Все еще за этим весьма крепким телом, замотанном только в одно полотенце, есть что-то совсем не присущее взрослым. — Нет, запах правда так въелся? — Нет, просто… Я хочу быть уверен, что сделаю это как следует. Куроо чувствует ложь, она очевидна, но сказать еще хоть слово не решается. Все меркнет под настойчивостью Кея, что раз за разом то опускает в воду и снова намыливает, то подводит к лицу, и банальной усталостью. Чужой свитер без лишней дотошности отстирывается и вешается на веревку, натянутую еще во времена прошлых хозяев между углами бани. Ради нее приходится привстать и отойти на пару шагов ближе к стене. Логичнее было бы сушить все в самом доме, но здесь точно теплее и запах от вещей наутро выходит особенный, домашний. Рука по возвращению на место тут же снова тянется в таз в попытке вытащить что-то еще для стирки, но натыкается быстрее на пальцы. Цукишима пытается выловить пусть большой, но скользкий кусок мыла, но похоже снова и снова трех пальцев не хватает, а вода становится все мутнее и мутнее от каждой попытки. Приходится помочь, опуститься до металлического дна и сразу двумя руками достать чуть смыленный брусок. — Как тут давать тебе, как равному, а? Здесь нет осуждение, простое знание, что каким бы подарком появление Кея рядом ни было, он все еще нуждается в Куроо: в его таких же ненормальных руках, внимании, соседстве и минимальном наставлении. Он вряд ли похож на тех мальчишек с деревни, что уже должны видеть десятый сон, но и не совсем взрослый, скорее юнец, и ему точно нужно больше, чем Тецуро может дать сам. — Я могу, мне нужно просто больше времени, — бормочут себе под нос, забирая так же двумя ладонями мыло, вот только касание задерживается, здоровый, но странно ощущаемый без соседства безымянный палец ведет по тыльной стороне дрожащих рук от костяшек до запястья, гладит как-то по особенному… — Вы столько делаете ими, а ни единого шрама не осталось. Особая школа медиков? Куроо хочется усмехнуться, но звуки почему-то давят, заполняют комнату то чужим тяжелым дыханием, то бесперебойным капаньем с крана бака… Выходит бесшумная горькая улыбка, и то косая. — Они были, и было их много, правда все заросли. Врачебные привычки и постоянная работа, вот и весь секрет. — Вы… — Кей снова покрывается румянцем. Это что-то действительно странное, но на что разгадки не найти так просто. — Расскажите о них когда-нибудь, если захотите. Мне хочется знать о том, что было раньше. — Это будут истории не из приятных. — Я на это и не надеюсь, хорошего здесь всегда будет мало. И под образным «здесь» скорее всего подразумевается их время: потраченное по глупости тех, кто остался в городе, перекормленное пайками, а сейчас вынужденное вернуться в понятия нормальности, чтобы хоть как-то идти дальше. Чужая ладонь сжимается в жалком подобии рукопожатия, и спустя всего пару секунд, когда дрожь как будто перебирается на другую руку, Цукишима с коротким «простите» прижимает остатки пальцев к груди и сбегает в одном полотенце обратно в дом, в холод, без всяких носков или тапок. Куроо уверен, что скоро в их доме поселится простуда, но это дело завтрашнего дня. Сейчас же приходится снова взяться за мыло, уже большое, раз нужды для Кея в нем не осталось, и с усилием шоркать о стиральную доску. Все это совсем странно. Что может заставить мальчишку так смущаться? И ведь не просто мальчишку, а бывшего солдата, чьего-то соотрядника, собранного бойца с волшебными руками, который должен был бы перестать быть человечным. Похоже, это и делает Кея таким — его живая часть, какой бы по наполнению она ни была. Она же остается пятнами на одежде, что отстирываются с большим вниманием, она же заставляет вытянуть из-за печки пузырек масла с ненавязчивым ароматом местных сосен и оставить пару капель на воротнике подсохшего свитера. Пусть так эта «живость» получит прикормку, а Тецуро будет в разы спокойнее. Баня затягивается, таз моется, кажется, только спустя вечность, а когда Куроо наконец выходит обратно в дом, находит только включенную плитку с фырчащей на ней кастрюлей. Сам Кей почему-то совсем нагой (видимо, запасного белья в отряде все же не выдали) лежит на уже общей кровати, свернулся калачиком, как котенок, и совсем не реагирует ни на включенный свет, ни на почти готовый суп. Должно быть, отрубился от простой усталости… В одиночестве ужинать не хочется, поэтому приходится торопливо отломить кусочек хлеба и запить его парой глотков молока. Такого хватит, чтобы дожить до утра, а завтрак, хочется верить, станет их совместной традицией. Тецуро остается только переодеться и погасить свет, чтобы снова о жизни напоминали только маленькие фонарики близлежащих домов. Их света хватает, чтобы не задушиться одеялом, не пнуть по случайности чужие бедра и наконец устроиться ровно за затылком Кея. Странное чувство появляется внутри, оно укладывает само собой ладонь на чужую талию, ползет пальцами дальше, пока наконец не пересечет все тело и не притянет ближе в неловком объятии. Цукишима настолько теплый, что легко представить на его месте кого-то из прошлого: мама, забытая школьная любовь, медсестра, с которой было удобно в свободные часы тишины и совместной усталости… — Больно… — шепот доносится откуда-то из глубины чужой груди, слишком уязвимый, чтобы оказаться случайностью, и это заставляет отпрянуть всего на миг. В следующий же желание закутать в свое присутствие возвращает все на свои места, а губы заставляет упереть ровно в затылок. — Быстрее… — Тише, маленький, — Тецуро говорит совсем по-детски, но без жалости, с простым сочувствием и желанием не дать остаться в одиночестве. Будить нельзя, Цукишима легко может потерять связь с реальностью, как остальные пациенты: кто норовил схватиться за лежащие рядом ножницы и выколоть себе глаза, кому хотелось содрать ногтями скальп, кто не переставал кричать как резаный, пока не засыпал от усталости вновь. Куроо правда может только наблюдать и мелко-мелко потирать пальцами светлую кожу. — Ты в безопасности, я не дам тебя в обиду. Причитания медленно, но верно сходят на нет, правда на их место почти сразу приходят бесшумные рыдания. Он чувствует, как напрягаются плечи Кея, как трясется грудная клетка, как худые коленки еще сильнее прижимаются к себе, но не отстраняется ни на сантиметр. Даже если так придется проспать всю ночь, он останется рядом, другого выбора быть просто не может. — Хватит, — вырывается сквозь чужой сон снова, но у Куроо на это ответа не дает, как и не пытается повернуть Кея к себе лицом. Приходится все еще жаться в затылок, рука от неудобного положения успела затечь, но где-то внутри живет уверенность, что это правильно, и это меньшая цена из всех допустимых. — Я хочу тебя, я так неправильно хочу тебя… Значит все же у Цукишимы кто-то был. Наверняка она была бы с параллельного класса или что-то похожее, с большими глазами, в которые нельзя не влюбиться, с длинными косичками и обаятельной улыбкой… Идеальная, точно. Она должна быть идеальной, потому что на другое Тецуро просто не согласен. — Нет ничего неправильного, просто будь счастлив, — приходится шептать, чтобы вплестись в чужой сон, и после Кей отчего-то смело и резко прижимается ближе к груди, а свободную руку укладывает поверх ладоней Тецуро. Что ж, значит все идет как нужно. — Спи без страхов, Кей. Только один несчастный дрожащий мизинец чувствует, как напряжен чужой живот, а после и мелкие движения рядом, но это забывается. Куроо наконец-то может заснуть по-человечески, чувствуя так близко чужое тепло.