Дом с пустыми руками

Первая мысль, которая достигает сознания, — затекло все, что только можно. Спать на узкой кровати вдвоем и так ужасная идея, но рука, что осталась на животе Цукишимы, не двигается, от мелких движений пальцев по коже бегут мурашки, а зубы невольно впиваются в нижнюю губу. Куроо двигается медленно, тихо, чтобы не спугнуть чужой сон, и едва способен разглядеть время. До привычного подъема еще целых полтора часа, можно спокойно доспать недостающее время, правда все же приходится мелко размяться и только потом вернуть руку обратно прямо на живот. Кончики пальцев, правда, утыкаются во что-то холодное, но нелипкое, оставшееся прямо на простыне. Не кровь, она ощущается совсем иначе, впитавшись в ткань: след несвежий, мокрым не отдает, но и на застарелое пятно не похоже. Подушечки неловко обводят границы, пытаются прощупать и собрать как можно больше частиц и запаха, что бы это ни было, а после с очередным приливом мурашек поднимают к лицу. Запах чуть сладкий, не похожий ни на кровь (ее бы точно Куроо смог отличить даже по одному касанию), ни на мочу. Заставляет напрячься и подняться на одном локте, только чтобы заглянуть за чужое плечо и упереться взглядом в расстояние между стенкой и спящим Кеем. На белой простыне пятна почти не видно, выдает только нотка желтого в оттенке, но и она совсем непривычна. Мысли в голове спросонья двигаются медленно, выводы формируются абы-как, но даже так спустя пару секунд перед глазами встает единственная причина, которая могла бы привести к таким последствиям. Взгляд опускается до натянутого до талии пододеяльника. Сквозь ткань выпирает возбуждение, а на самом кончике знакомые следы: белые, чуть желтые, подсохшие… — Что вы делаете? Голос Кея почти пугает, заставляет несвойственно смутиться и даже одернуть руку. Стесняться нечего, они все еще оба парни, но говорить напрямую слишком неловко, вот и остается без лишних слов смотреть едва открывшимися глазами друг на друга и пытаться все передать силой мысли. Ничего не выходит, Куроо чувствует, как в Цукишиме быстрее сознания просыпается волнение и напрягает снова мышцы живота. — Ты… — голос по-детски дрожит, где-то внутри беспристрастность, оставленная чуть позади вместе с белым халатом, пинается и бьет по сердцу, заставляя его качать кровь быстрее. Это неудивительно, даже в госпитале от желания сходили с ума многие, чего стоит та вдова с малышом на руках, и справляться с этим всегда было просто: замочить, потереть в руках, добавить немного мыла, и все снова в порядке. — Кончил, — Цукишима выдавливает из себя слово быстро и коротко, стыдливо прикрываясь ладонями ниже, но от внимания это не спасает. Тецуро все еще чувствует, как напряжено чужое тело, и это хочется исправить. — Это нормально, так часто бывает, пока ты молод. Оправдание реакции тела звучит еще более жалко, чем сам факт «проблемы», и от этого в мыслях только желание отдалиться и пережить всю ужасное. — Давай я все постираю, когда встанем, — кроме попытки все замять, ничего не кажется правильным, нужно убрать всякую значимость такой глупости и просто вернуть все на круги своя, но Цукишима сжимается, словно ежик, прячется головой в коленях, а после… вскакивает и пытается выбраться со своей стороны кровати, за раз перепрыгивая и ноги Тецуро, и скомканное одеяло, и даже тапочки. Длины чужих ног хватает и на то, чтобы всего за секунду спрятаться в бане, но Куроо намеренно не идет следом. Наверное, сейчас он может дать только время и расстояние, они все еще недостаточно близки, чтобы с легкостью принимать такие мелочи, но без тепла рядом становится невыносимо пусто. Кто знает, может, проклятие на его душу за все грехи наслали, раз даже мальчишка, который казался новым смыслом, не спешит рушить стены между ними, и того и гляди сбежит, как только все поля окажутся обезвреженными. Пальцы невзначай снова опускаются на едва заметное пятно, поглаживают по старым нитям и наконец сдергивают всю простыню, чтобы отбросить ее к ножкам кровати. Застирать придется, но уже позже, а пока можно доспать и на простом матрасе. — Приходи обратно, до подъема еще далеко, доспишь, — приходится кричать в сторону запертой двери бани без всяких надежд, что услышат, и неловко жаться к стене, как будто Цукишима снова вернется, снова ляжет рядом и… подарит покой. Только он может расслабить как следует, но в этот раз оставшаяся усталость вырубает быстрее, чем новые слова успевают нарушить рассветную тишину. Куроо засыпает раньше, чем из-за двери начинают слышаться хлюпы и стоны. Во сне все звуки кажутся свистом ветра в сосняке, шипением теплого супа и тяжелым дыханием на другой половине кровати.

***

Завтрак в одиночестве выходит ужасным: никакого хотя бы мелкого касания, разговора, заботы в намеренно оставленной лишней ложке… Ожидать, что Кей останется, не приходилось, благо, чужие вещи все еще тут, не хватает только плаща и рюкзака с набором для обезвреживания. Вернется же, верно? Не может не вернуться, даже если стесняется, куда еще ему пойти без приказа и дома. Чужая обреченность впервые успокаивает и заставляет думать только о будущем, а не сожалеть об утреннем «случае». Что в нем такого? Почему Цукишима ведет себя, как совсем маленький? Ответ дать некому, дождаться тоже нет ни сил, ни свободного времени, и быстрее обычного в рот засовывается вареное яйцо вместе с листом салата и зеленым луком. Хорошо, что урожай в этом году не подвел, дожить до весны точно выйдет. По крайней мере, не придется писать в город и просить больше еды, как нищим или немощным, жалость у них в поселении все еще не любят, да и не примут так просто эту помощь, обязательно взамен сунут все, что могут. Взгляд неловко касается часов. Вот-вот должен приехать грузовик, остановиться неподалеку, водитель дойдет до порога и тяжело постучится в дверь три раза для приличия, чтобы- — Давно не виделись, старина, — Бокуто все тот же: с выцветшей кепкой поверх светлых волос, комбинезоне с десятком заплаток и неизменно с сигаретой в зубах. Так и не скажешь, что с конца войны прошел год, на замен трупам в кузове пришли ящики с продовольствием, а чужой путь теперь больше похож на большую карусель, чья дорога начинается в городе, захватывает почти десяток поселений и заканчивается там же. — Что-то ты не встречаешь. Неужели позабыть успел? — Тебя забудешь, — Куроо усмехается без всякой злобы и взглядом приглашает за стол. Хотя бы такая компания точно скрасит недопитый чай. — Голодный? — Нет, меня уж в предыдущих деревнях всего облизали, только- — Самогон? — Если еще остался. Кружка отставляется в сторону, из нижнего ящика вытягиваются две сколотые рюмки, и спустя всего секунду со звонким чоканьем губы обжигает спирт, приходится закусить все теми же яйцами. Такая мелочь опьянения не даст, а для них двоих это что-то вроде жеста единения, универсального приветствия «своих». Совестно за то, что Тецуро, считай, сам спаивает водителя, будет потом, уже на том свете, а сейчас Бокуто слишком хорош и крепок, чтобы потерять контроль от пары глотков. — Видел в окрестностях у тебя чужака. Не твой случаем? — Мой-мой, сапер, со мной живет, — выбирается из груди неловко, но тут же затихает под жалобным мычанием с другой стороны стола. — Отправили мальчишку убираться за всеми, останется, наверное, до зимы точно. Странный он, знаешь, но мне так нравится, что он здесь, как будто кота себе завел. — Жену бы тебе, друг, а не кота. — Опять ты за старое… Все только потому, что Котаро уже женат, потрепанное кольцо на безымянном все еще сияет, если память не обманывает, скоро и вовсе отцом станет, но решением это кажется недейственным. Все из-за ужаса, что придется делить жизнь и травмы с кем-то другим, мучить еще одного человека, которому и сказать будет нечего, кроме «прости». С ним это не сработает, судьба у Бокуто все же выдалась чуть легче. — У меня уже целая деревня девчонок, — с едва заметной болью шепчет Тецуро, наливая еще по одной рюмке. — О них и забочусь, их и люблю. Кстати, в этот раз куски хорошие оставил для меня? — Совсем немного, сам понимаешь, получше все хотят, но для тебя есть небольшая весточка из города. Бокуто бодро выпивает еще самогона, морщится, а после и прохлопывает карманы рабочей куртки. Где-то внутри, видимо, у самого сердца, лежат два конверта, что тут же оказываются на пожелтевшей от времени скатерти. Никаких рукописных слов, сплошная печатная машинка и пара марок вместе с печатями, как будто что-то действительно серьезное. — Если твоего кота Цукишимой зовут, то и его письмо возьми, ему тоже передали. — Откуда все это? — А ты посмотри на отправителя. На обоих конвертах без всякого красноречия рядом с нужной строкой указан знакомый адрес и еще более знакомое «Центральный госпиталь». Это трогает глубокое, на секунду заставляет до хруста дерева сжать несчастную столешницу, вспоминая противное ощущение чужой крови повсюду, но приходится сморгнуть все лишнее и личное. Перед ним Котаро — хороший знакомый, но никак не близкий друг, которого стоит смущать подобным представлением. — Говорят, тебя там ждут, — звучит коротко под скрип стула напротив. Кажется, им пора расставаться снова до тех пор, пока не закончатся очередные куски, их деревня в чужом пути отнюдь не последняя. — Ящики, как всегда оставил у порога, старые забрал. Спасибо за компанию. — Тебе спасибо, без тебя бы не справились, — отвечает Тецуро за всех, кого эта встреча кормит, а сам с силой жмет чужую успевшую покрыться мозолями ладонь. Приходится выйти из дома на шаг, марая домашние тапки, но увидеть и чужой проржавевший грузовик со стертыми крестами, и оставленное мясо того стоит. Бокуто слишком ловко оказывается в кабине, заводит машину заново, но все никак не тронется. Ждет привычных слов, видимо. — Передавай своей здоровья, а то она- — Да родила уже, сын, говорит, покоя не дает! Последняя взаимная улыбка, и улицу затягивает тяжелый выхлопной дым. Еще с минуту Тецуро смотрит за тем, как теряется вдали кузов, а после позволяет себе вернуться в дом. Письма необъяснимо манят, пускай и содержание для него всегда остается неизменным: приезжайте в город, дадим квартиру, награды, обучим чему новому, полезным будете… В этот раз правда интригует другой конверт с таким же адресом, но с все еще звучным «Цукишима Кей» в строке получателя. В красном углу свеча успела потухнуть, но Господь все еще следит за ним. Тецуро остается перебороть искушение и отложить нераскрытый конверт на противоположную часть стола. Пора собираться на колку.