Дом с пустыми руками

Очередной двор, и снова приходится раз за разом замахиваться на поленья, как будто от каждого взмаха куча неподалеку будет расти быстрее. Ладони еще со вчерашнего саднит, рукояти топоров здорово натирают кожу, но приходится терпеть и продолжать работать. Были бы фантазии, подпитывающие силы, что-то вроде картин, где от всех этих дров распространяется тепло, зима проходит ровно, а весну встречают быстро, да только все мысли заняты совсем не этим. Письма не дают покоя. Ладно, свое, но чужое буквально стоит перед глазами, искушает новенькой маркой и плотностью конверта, ощущается фантомно в руке в момент перерыва на обед и не дает о себе забыть ни на секунду. Только в самом конце, где-то вдалеке маячит смущение от утреннего стояка и сожаление, что простынь так и осталась лежать на кровати с очевидным пятном… Но все о Цукишиме. Слишком быстро этот мальчишка занял почти все, что Тецуро только может выкроить из своей жизни. — Дядь, смотри! Голос раздается совсем близко, потому топор все же отбрасывается на землю, а взгляд переводится на девочку, что стоит у самого плеча. В ладонях, совсем уже не таким маленьких, как у остальных детей, она держит крохотного птенчика. В закатных лучах малыш красуется неумело, крылышко очевидно сломано, да и пищит он совсем не от хорошей жизни. — Ну и где ты его достала? — голос все же смягчается каждый раз, когда дело касается детей, и девочка с доверием перекладывает птенца в его ладонь. — Не говори, что это твоих рук дело. — Нет, ты говорил не трогать их без надобности, но он был в сарае, похоже, выпал из гнезда, — от грусти на чужом лице веснушки как будто меркнут, а юные плечики тянутся к земле, ссутулясь. — Поможешь? Только ты можешь, мама сказала. — Могу, но уже не так, как она думает. — Он умрет? Снова они возвращаются к истоку всех проблем. И сказать ведь нельзя, что малыш точно выживет, кто знает, хватит ли его дрожащих рук, чтобы хотя бы скрепить крылышко, не то, что провести операцию, но дать надежду все же стоит. — Я сделаю все возможное для него, хорошо? — улыбаться приходится настолько уверенно, насколько это возможно, и напряжение наконец исчезает с чужого лица. — Только сбегай до поля, позови Цукишиму. Сам я не могу пока унести его домой, тут еще работа осталась. — А он разве был на поле сегодня? Вот это уже интереснее простого смущения. Выдавать это, правда, девчонке не стоит, но просьба быстро меняется, и калитка снова скрипит, скрывая за собой рыжую косичку и все еще жалобный громкий писк. Самому Тецуро приходится вернуться к работе, доколоть оставшиеся поленья и сложить все дрова ровно, как и всегда срубая лишние сучки и сдирая особо грубую кору. Видимо, это тоже часть немой заботы и внимания, в доме, которому все это достанется на зиму, и без этой девчонки двое детей, мать, пускай и не выдает открыто усталости, без мужа чахнет на глазах… Сделать бы больше, да нечего, и это самое обидное осознание из всех. Даже взять лишнюю банку молока и кусок вареной картошки с их ужина не позволяет совесть. Может и птенец пищал жалобно потому, что перенял все страдания, а не от голода или боли? Боже, просто дай сил и смелости спасти хотя бы его, неспособного выжить без помощи людей. Мысли занимают всю дорогу до дома, но на пороге у самой двери все же приходится вернуться в настоящее. За дверью тихо, нет ни света, ни тепла, ни дыма от старой печи, и это настораживает. Может, дети ошиблись, и Кей все еще остался там, наедине с минами? Хотя вряд ли, время уже позднее, почти пора спать. Ответ не приходит, остается только стряхнуть остатки опилок и протереть подошву сапог, чтобы грязь не заносилась в дом. Внутри тоже тихо, но о чужом присутствии напоминает аромат теплой еды и стоящая на плитке кастрюля. Тецуро поднимать крышку боязно, пускай и желудок урчит от назревшего голода, но суп оказывается самыми обычными, даже густыми, как надо, пускай и только на овощах. Похоже, все же пару блюд мать успела научить Кея готовить. — Ты здесь? — говорит Куроо громко, оглядывая и без того небольшой дом, но ответа хоть движением, хоть голосом не находит. Абсолютную тишину рушит только скрип снаружи, со стороны сарая, и все живое внутри тянется туда. Он идет медленно, стараясь не спугнуть ни спокойный вечер, ни Цукишиму, что, видимо, намеренно прячется от него целый день, но в конце концов приходится потянуть скрипучую дверь на себя и… — Что ж ты будешь делать. На застеленной еще в первый день кровати знакомый писк, и пускай Кей увлеченно что-то дает птенцу съесть, тишина никак не наступает, мучает дольше положенного, только, видимо, трогает это только Тецуро, чужие плечи же все так же спокойны, а пальцы раз за разом забирают из маленькой тарелки странного вида муку. — Я думал, ты сегодня ушел раньше меня, — говорить вслух об этом неловко, особенно когда на каждый скрип шага голову опускают все ниже, и вряд ли только из-за заботы о птенце. — Обижаешься или стыдишься? Брось, давай забудем и будем жить как раньше. Их «как раньше» не живет даже недели, но от сказанного сердце как будто случайно пропускает удар. Искренне все это, подкупает безумно после долгого холода, вот только Кей все еще прячется, молчит и поглаживает аккуратно птенца по перышкам на голове. Наверное, за все время в работе на полях с ними он сдружиться успел, не то, что с напарниками. Куроо не сдается, делает осторожные шаги в сторону кровати и садится у самых ножек, не сводя взгляда с чужого лица. Стоит ли ждать хоть какого-то ответа? Его все еще считают чужим, задевает это сильнее беспомощности перед сломанным крылом, и румянец на чужих щеках чудится, видимо, тоже от обиды. — Поговори со мной. Я не прошу многого, просто не молчи и… — Это горлица, — звучит неловко спустя целую вечность, и даже птенец от чужого голоса замолкает. — У них полукольцо на шее и длинный хвост, едят зерно, поэтому я достал у вас семечки и помолол в крупку. Он еще совсем маленький, если хотите выходить, придется каждый час следить за ним. — Ты видел у него крыло, шансов мало, если не зафиксируем кости. — Мы можем сделать повязку, все срастется. Пока они юные, восстанавливаются быстро. «Это вам не люди» остается невысказанным, но Тецуро читает это без труда по усмешке. Он сам того же мнения, человек по своей природе существо хрупкое и глупое, почти непригодная для жизни смесь, балансирующая на грани день за днем, только вот он, полностью здоровый, а все равно бессилен перед чужим молчанием. Беспомощность всегда ощущается хуже всяких переломов и постоянной дрожи. — Ты можешь мне рассказать все? — Тецуро выдыхает обреченно, как будто заранее ждет четкое «нет» и готовится просто пойти ужинать, но рука сама собой тянется к чужому колену и поглаживает ровно в такт движениям Цукишимы по перышкам. Работает не сразу, но выражение лица все же меняется, смягчается до привычного спокойствия, и наконец удается пересечься взглядами. Здесь, в полутьме, нарушаемой только настольной лампой в трех шагах от кровати, глаза у Кея чудятся волшебными, словно собранный только что мед. Красивый он и сам по себе, вот ему жена была бы в пору, чтобы и счастье, и дети такие же светлые… — Нам тут жить еще сколько вместе, да и я тебя осуждать не стану. Ты из-за письма так? И вдруг все вновь гаснет, никакого меда, только сгнившие яблоки, съеденные червями раздавленные чьим-то сапогом. Что ж за день сегодня такой? — Вы читали? — с нажимом спрашивает Кей, и совесть наконец выдыхает, искушение перестает тревожить, а сказать честно «нет» выходит слишком просто. Господь был прав, сберег от недоразумений. Не лжесвидетельствуй, не укради, не убей… — Мое письмо, наверное, отличается от твоего. Каждый раз зовут в город, только и всего, даже не читаю, уже привык выбрасывать. — Меня хотят признать инвалидом. Снова виснет тишина, теперь уже абсолютная. Птенец в чужих руках то ли заснул, то ли отошел в мир иной, но Цукишима все еще держит тельце, поглаживает нервно, и Тецуро чувствует, как в пальцы тычутся иглы. В чужой голове все плохо. — И что такого? Будешь зато пенсию получать, лишним не будет, или ты… — Интернат в лучшем случае, в худшем — под трибунал и в тюрьму, и никакой жизни после. — За пальцы? Абсурдно много за, казалось бы, мелочь в мирной жизни. Что, разве восьмью пальцами этот мальчишка не способен позаботиться о себе сам? Что-то здесь сложнее, чем Цукишима сам может рассказать. — Где само письмо? — Даже не пытайтесь найти, я все сжег, — ладонь с колена сбрасывают, уходят снова к столу, и все только для того, чтобы птенца уложить в корзинку, поставить теплую лампу сверху и… сбежать снова в самый дальний угол сарая, как будто в попытке убраться. — Сделайте вид, что ничего не видели, иначе отправитесь на поле сразу с крестом. — Ты шутишь? — нет уж, терпеть этот детский лепет он не станет, уж лучше удавиться самому, но тайны Куроо не потерпит. Приходится подняться, щелкнув несчастным коленом, снова подойти близко, но в этот раз руки нешуточно вжимают чужие плечи прямо в старую деревянную стену. Она от силы тоже ноет, скрипит, но держится, не давая и шанса Кею сбежать. Господь, наставь на путь истинный эту несчастную душу, он заслуживает этого! — Выкладывай. Я угрожать не стану, сам знаешь, сил во мне больше, не хочу опускаться до этого. Письмо официальное, мне придется отдуваться за твою дурость по полной, так что по-человечески будь честным, а не играй в молчанку. Но тишина снова затягивается, в меде чужом за все это время не осталось ничего живого и светлого, только непроглядная тьма, которую даже Тецуро достать не сможет, со своей бы справиться. Уже хочется оторвать руку, замахнуться как следует и ударить прямо в щеку, чтобы- — Ты не хочешь этого знать, — шепчут уязвимо и снова прячут взгляд в груди, скрытой за тем же свитером. — Если скажу, как есть, то не смогу остаться. — Клянусь, все останется так же, — Куроо тут же нежнее, обнимает чужие плечи с особой нежностью, но чувствует, как внутри у Кея все так же холодно и пусто. Не пустят туда так просто, чтобы навести порядок человеческий, нужно еще время, может, его и не хватит вовсе. Остается только молиться и говорить, другого выхода просто нет. — Ты нужен мне здесь, с тобой наконец-то стало приятно и- — Мужеложество, — звучит коротко, но четко, как настоящий приговор суда. — Вот почему пришло письмо. Тут же хочется вжаться в красный угол и изжечь все запасы свечей. Жизнь, кажется, совсем не верит в их искупление и уже заготавливает пули, параллельно подписывая новые расстрельные списки.