Дом с пустыми руками

Молчание длится дольше, чем Цукишима готов терпеть, потому продолжает сам без всякой жизни в голосе: — Вот теперь ты знаешь все. Рядом с тобой, почти святым, спасающим это место, живу я, которого и твой Бог не примет, и для своей страны я ничуть не лучше дезертира. Куроо сказать в ответ нечего, все внутри мучается спазмами, а молитвы безмолвно отправляются к небесам с новой силой. Это не может быть правдой, это все затянувшаяся грубая шутка, не может же этот мальчишка быть настолько испорченным… Когда наконец находится оправдание, а подступившая к горлу тошнота сглатывается, не дают вставить и слова, чужая грубая исповедь продолжается без всякой жалости. — Не говори ничего, я и так все вижу и понимаю. Это было и раньше: брезгливость, страх, мысли о том, что рядом с тобой все это время жил лжец, я видел каждое такое выражение, когда приходил к следователю, — чужие глаза в секунду цепляются за лицо Тецуро до предательской дрожи и румянца, как будто это ему нужно покаяться, как дурному ребенку, за очередной проступок вроде сломанной игрушки, а не Цукишиме. — Я приехал сюда не для настоящего блага, мне нужно было отсрочить свой трибунал. До тех пор, пока я приношу пользу, дело стоит, а как закончу… все будет по закону. Ты мой невольный соучастник, поздравляю с подарком от страны. Благими намерениями выстилается дорога в Ад, и фантазия все же рисует лучший расклад из всех возможных: Тецуро не бежит на поле, как только слышит о госте, не предлагает остаться, не проникается его присутствием и просто наблюдает, как грузовик Бокуто увозит безымянного сапера в город к первым холодам. Только это всего лишь бред от резкого стресса, на деле же он сейчас сам одной ногой над пропастью. И все из-за чертовой человечности! Господь, разве можно возлюбить ближнего и не остаться в дураках? Шок множится, все ощущения разом норовят выбраться наружу и поразить сердце, правда не разобрать, что конкретно мучает больше. Боль? Да, за собственное сорванное доверие и обманутую веру. Страх? За чужую жизнь, когда все закончится и придет пора возвращаться в зал суда, а может и вовсе сразу в тюрьму. Странное облегчение? Все же, одной тайной стало меньше, как будто еще один шаг друг к другу, правда после такого хочется отскочить сразу на три назад. Тревога? Да, но не за себя, а за всех, кто живет в деревне и по кому маховик расправы может проехаться без всяких объяснений. Сказать и правда нечего, Господь ласково сжал горло, едва позволяя дышать, пока привычка помогать и спасать хочет вырвать чужую зараженную мерзостью часть, как вросший волос. Нужно жечь, лечить, молиться и верить… Но что-то внутри противится привычному плану и идет на собственный грех, пускай и наигранная ложь все же проще, чем мужеложество, или в это только хочется верить. Приходится медленно выдохнуть, закапывая всю ярость и брезгливость поглубже, и Тецуро наконец смотрит в глаза напротив без сомнений. — Хватит говорить со мной, как с их цепным псом, — голос не выдает, звучит особенно крепко, а к концу и вовсе скатывается в откровенный шепот, как будто в попытке замаслить. Ладонь все же со скрипом совести и клятв занимает место на чужом плече, правда вторая ложь, видимо, выходит хуже предыдущей, чужие брови тут же ломаются. Приходится смириться, сделать вид, что все осталось незамеченным, и вернуться к сути. — Ты сказал, как думают они, но я хочу знать твою правду. Расскажи, как все было, только честно. Ты… Боже, не отворачивайся, а стерпи всего секунду эти грязные слова! — Ты насиловал кого-то? Что-то хрустит так громко, что руки дрожат еще сильнее, почти бьют подушечками пальцев по чужой коже и ждут неизбежного. Они чувствуют, как крошится чужая маска надменности, вскрывая глубокую рану, пока сарай заполняет демонический хохот. Это и правда грех, вот только как сам дьявол смог проникнуть в его дом? Недаром в последнее время свечи тухнут быстрее, а чужое присутствие смогло очаровать так быстро… — Не я. Меня. Каждую неделю, как по расписанию, — выплевывают злостно, но чужие губы все же подрагивают. Видимо, самого Кея это ест изнутри не меньше. — Сперва — чтобы согреться, там же тепла человеческого не сыщешь, а я был удобен, всегда под боком, еще и не отличался большой силой. Потом — за лишний паек или чтобы просто не отправляться на верную смерть, потому что я был… удобен всем им. — Сколько? — вырывается само собой, как будто количество может оправдать: грех, деленный даже на пополам, не кажется таким фатальным, а если их было больше, то… О чем он только позволяет себе думать? — Десять. Все из тех, кто был в отряде. Это было… привычным, особенно в первое время. Помогало справиться с шоком и отсутствием любимых рядом. Подставляешься, по возможности кончаешь сам, получаешь свою корку хлеба, и все перестает иметь значение. Звучит мерзко и бездушно, как строчка очередного рапорта, но под рукой, не иначе, граната со сдернутой чекой: пути назад нет, остались всего секунды до взрыва, и прятаться уже поздно. Всего на миг тем взглядом праведника, который вытачивался с детства, Куроо обводит чужое тело за свитером и впервые видит черные-черные следы, что покрыли почти все, до чего смогли дотянуться… Не Кей грешен, это точно, Бог судья всем тем, кто посмел оставить свою черноту на нем. Это она забирает тепло, это она заставляет сидеть дольше положенного в бане, и для таких выводов не нужно быть психиатром. Тецуро чувствует чужую рану, так похожую на те, что приходилось лечить в госпитале, пускай и не пускающую кровь на бинты. Это не выходит даже за годы. — И самое поганое… я ведь научился этому верить, — в голос Цукишимы пробирается первый едва заметный всхлип, но Куроо его слышит и еще сильнее сжимает ладонь в этот раз без всякой лжи. Неважно, как будут судить чужую душу после, здесь и сейчас все тот же мальчишка, беспомощный наравне с горлицей, и если тому птенцу достаточно дать срастись костям, у Кея путь таким простым не будет, а значит нужно быть рядом. — Это была моя ценность там, даже мины приходилось обезвреживать меньше остальных, потому что знали, что без меня придется ломать кого-то еще, а «таким» становиться никто не хотел. — Но ты- — А здесь я без всего этого как будто желанный гость. Ты святой: и остальным помогаешь, и меня на порог пустил, даже заботишься и ничего взамен не берешь. В первую ночь я надеялся, что ты возьмешь меня так же, как они, чтобы не было так совестно, но ты даже пальцем не тронул, наоборот, все самое лучшее стремишься отдать, как будто я… Мне так… Все рушится окончательно, когда плечи дрожат без всякого стеснения, а мокрые глаза Кей прячет в собственном свитере. Тецуро не видит чужих слез, но чувствует их просто так. Наверное, именно эта рана заставляет видеть в Цукишиме совсем не взрослого, она же просит его оставаться на ночь рядом и заботиться, даже если для Куроо это самые простые мелочи. Для него таких слабых рядом много, целая деревня, около десятка домов, в каждом и дети, и женщины, и скот, а для Кея он здесь, если не во всем мире, единственный, кому не все равно… И отец не был бы против заблудшей в их края души, даже если запятнанной донельзя. Руки открываются сами собой, затягивают в объятия и сжимают крепко-крепко, как бывает только в детских снах с большими плюшевыми игрушками и говорящими животными. — Я не святой, мне самому далеко до праведника, но тебе я заблудиться точно не дам, а тех парней… пусть жизни рассудит, они свой грех уже взяли. Цукишиму жаль. Подступившие ответные слезы приходится сглотнуть, чтобы хотя бы один крепкий человек остался, но в душе все ноет еще сильнее, чем после провальных суток работы. Куроо видел раньше тех, кому контузия, гангрена или сквозное были благословением, ведь не придется возвращаться в отряд еще неделю, жил их радостью от нахождения на койке в одиночестве, а после отпускал с улыбкой, как будто не чувствуя чужого животного страха… И раз за разом слова были только о вере в лучшее, круговороте добра и надежде, как будто только ее без пары дней мертвецам не хватало. Выжил ли хоть кто-то из тех, кому так же «не повезло»? Сколько их прячется не тут, в захолустье, а рядом с теми, кому приходилось подставляться? — Ты останешься здесь, как закончишь, сдавать никуда не стану, а если приедут забирать силой… мы что-нибудь придумаем. Ты мне нужен здесь, чтобы жить, как- — Я не изменюсь от твоих молитв, а ты будешь держать в своем доме мужеложца. Ни к чему менять свою веру на меня, — шепчут сбито прямо в плечо, как будто фырча специально, как ежик, что почувствовал чье-то присутствие поблизости. — Тебя разве простят за это? Куроо знает, что нет, но идет на очередную ложь, выбирая человеческую привязанность. — Меня прощать не за что, как и тебя, ты ничего не сделал сам. — За сегодняшнее утро. Я… кончил из-за тебя. Ты был так близко, как было с ними, но держал рядом не для того, чтобы взять. Это было тепло и спокойно, как будто я что-то значу, и тело само… Вот за это ты меня простить не сможешь. От осознания хочется отпрыгнуть и сбежать, поджечь дом и напиться, чтобы забыть о всем том, что видели иконы сегодня утром. Его хотят, он сам причастен к пятну, что осталось на незастиранной простыни, о нем думают, как о ком-то важном, почти близком. — Ты думал обо мне в… том ключе? Он надеется на лучший исход, но для них все хорошее не бывает долгим и частым. — Да. После столького твое тепло не оставило мне и шанса, — Цукишима сам делает еще один шаг назад и обходит осторожно, возвращаясь на кровать. — Я родился таким, это уже не исправишь, так что я совсем не такой, каким ты привык меня видеть. — Это все ужас твоего отряда, ты не можешь- — Я понял тебя, я закончу с полем и не стану тебе мешать. Так будет правильно, все будет как нужно. Он просто распят на голой правде, висит над пропастью, где ждет только смерть, а Господь никак не протянет спасительную руку. Куроо прячется, закрывая лицо руками, перебирает все слова и лазейки, которые только может вспомнить, надеется и на веру, и на судьбу, и на приметы, что могут спасти его от падения, но все ужимается до простого выбора: человек, который появился из ниоткуда со своей любовью, и вера, что была в нем с самого начала. Одним словом не решить, оставить все как есть уже не выйдет, и уставшее порядком сознание подталкивает к самому простому и знакомому шаг за шагом под каждый скрип кровати за спиной, на каждый лязг саперного оборудования, на каждый стук капель от очередного дождя. Святой отец, прости, если сможешь, это последняя просьба на сегодня. — Остаешься. — Не глупите- — Ты остаешься здесь, не спорь, — приходится повернуться и снова сократить расстояние до целого шага. Ближе не дают предрассудки, их все же так просто не отбросишь. — Мы не чужие, и ты нужен мне здесь в этом доме. Все будет как всегда: мы будем работать, есть, спать тут, ходить в баню, но… мне нужно время привыкнуть ко всему этому. Я не понимаю, как можно хотеть быть с мужчиной, но осуждать точно не стану. — Вслух нет, но за глаза осудите. — Я иду тебе навстречу, не в твоих интересах колоть меня в болячку, а насчет того, что было там… В город все же съездить придется, это нужно лечить, но это уже потом. Пока и без этого слишком много углов, вопросов и тишины. Кей, очевидно, соглашается усталым кивком, а большего для первых шагов и не нужно. Им предстоит еще очень много работы. — Пойдем ужинать, попробую твое варево. Это мы уж точно можем делать, как друзья.