Дом с пустыми руками

Очнуться заставляет жалобный писк птенца, правда в голове он отдается не то криком, не то скрежетом металла. Сознание возвращается в реальность нехотя, быстрее едва освещенного сарая находит боль в скуле и заставляет поднять руку. Пальцы медленно ползут по доскам, проходят через почти высохшие влажные пятна и наконец касаются кожи. Синяк, таких Тецуро видел-перевидел, но вместе с воспоминаниями о буднях госпиталя возвращается и вчерашний день: боль, крик, отец и совесть, что колет сильнее всяких игл, Кей, сжавшийся на кровати бездомным котенком… Наконец сил внутри оказывается достаточно, чтобы подняться на ноги. Вокруг ожидаемо пусто, внимания просит только все та же корзинка, и это заставит подумать о худшем, когда все наконец стихнет, пока же приходится вернуться уже с новой порцией растолченных семечек. Разбавленную водой кашицу птенец ест жадно, впервые пытается двинуть крылышком, и это точно хороший знак. Заставляет всего на секунду улыбнуться, а как только писк сменяется очередным тихим сном, сбросить всякую радость. На часах безумная рань, туман за окном еще не осел и только давит в старенькие окна, а глаза отекли то ли он недосыпа, то ли от слез. «Отец, ты слышишь меня?» Куроо спрашивает почти без надежд, не смеет даже поднять взгляд к потолку, как будто от одного намека на встречу с небом, пускай и через хлипкую крышу, земля тут же разверзнется и заберет прямиком в адский котел. Ответа не приходит, крест, правда, все еще болтается на старой нитке, держит в этом мире и прощает за грешную злобу, но даже этого кажется мало. Пальцы снова поднимаются к лицу, проводят по лбу с волнением, но не находят ни рогов, ни ран, одни лишь морщины от стресса и пару давних шрамов. Господь, если это и есть твое всепрощение, то дай сил не нагрешить снова ни себе, ни Кею. Одно лишь имя тут же снова колет сердце, а руки вспоминают тепло чужой кожи так же ярко, как и те самые красные следы. Они у них двоих и без того ужасные, к чему было портить их еще больше? Хочется упасть на колени, вымаливать прощение Цукишимы, даже убеждать забыть ночь, как страшный сон… Только Кея нигде нет. Следов присутствия Тецуро не заметил ни здесь, ни в доме, пока толок новую порцию крупки, даже вчерашняя кастрюля супа осталась нетронутой. Единственное, что напоминает о случившемся, — идеально заправленная постель, как будто над ней старался выдрессированный армией салага, а не хрупкий мальчишка. Это суровая холодная реальность, в которой Куроо сам все испортил. Он нервно проверяет весь дом: осматривает шкафы, где можно спрятаться, скрипит дверью бани, даже забирается в чулан, где осталось все «прошлое» вместе с ружьем и знакомыми письмами… Тишина и пустота, на столе оставлен только армейский жетон, как будто сувенир на память. — Что ж ты будешь делать, — шипится само собой под нос, а в голове прокручиваются все места, куда еще мог сбежать, даже не спрятаться, Цукишима. В другие дома навряд ли пустили бы, он среди вдов все еще не свой, да и слишком рано для стуков в дверь, до ближайшего поселения не один километр по грязи по колено, тем более туман, далеко не уйти, даже поворот на город пропустить легко без фонаря… Ответ щелкает в сознании так же громко, как кружка от неожиданности валится на пол прямо с края стола. — Только не поле, господи, только не туда! Но Куроо чувствует, что это единственное место, где Кей и правда свой, и неважно, живой или мертвый. Именно с минами связана вся его боль, именно туда раз за разом он уходил без лишних слов, как будто всегда готовый остаться там навсегда. Говорят, на войне неверующих нет, но Бог все еще слышит слишком выборочно, понимает порой всего половину, но только на него и остается надеяться, как только ноги всунуты в резиновые сапоги, а входная дверь распахивается с оглушительным хлопком. Он бежит так быстро, как только может себе позволить уже не молодое тело, старается удержаться на ногах поблизости с каждой лужей, но слишком часто вязнет носками, поскальзывается и наконец у самого выезда с деревни валится в грязь. В секунду домашняя рубаха мокнет, а колени в растянутых штанах собирают все на себя, все же стоило сдернуть с крючка у выхода хотя бы плащ. Но это все кажется таким мелким, таким глупым и неважным, что ногти впиваются в землю, держат, помогая подняться снова. Где-то позади слышатся крики то ли детей, то ли женщин, но туман спустя всего мгновение затягивает и их, Куроо же только идет вперед выученным в свое время путем: по прямой до вкопанного столба, затем налево до кладбища, а после уже до бесконечности вперед, поля у них и правда большие. Столб, самый первый ряд крестов, даже перелесок у самого края «заселенного» кладбища и следы шин на влажной земле — он видит все, кроме самого нужного, бежит все дальше и дальше, жадно взглядываясь в затянутые туманом дали, но все пусто. Пустеет и внутри, медленно, но верно пустеет, словно высыпается, как в сказках, по крошке на каждый шаг его пути. Холодно, осеннее утро совсем не ласковое, и только сейчас, когда позади все старое, а новое так и не нашлось, он обнимает себя руками. — Пошли хотя бы знак, Боже, — только и может жалко вырваться из самого сердца, — всего один знак, чтобы я смог его найти, и тогда- Взрыв шумный настолько, что инстинктивно хочется вжаться в землю, спрятаться лицом в коленях, но следом идет простая мысль — если взорвалось, значит не обезврежено. Это легко отрезвляет, вдыхает новые силы и заставляет еще быстрее прежнего бежать прямо в направлении звука. Адреналин, он чувствует, норовит разорвать тело на части, расширенные зрачки то и дело замечают колышки с тканевыми лентами вместе со свежими отпечатками подошвы неподалеку, и Тецуро бы закричал от радости, как только видит чужую спину, если бы не один предательский щелчок. Таким и будет его конец от случайного шага по минному полю всего в паре шагов от того, к кому несла нелегкая в это противное осеннее утро? Куроо готовится к окончательному пути туда, куда отправлял сам, готовится предстать перед судом совести и получить законный отказ на Рай. Правда как будет без него деревня? Мясо так и осталось неразделанным, дров хватит дай бог на половину домов, а в нынешней слякоти даже могилу как следует не вырыть… Некому ведь даже! Перед глазами пролетает все: и детство в приходской школе, и первый день войны, и несчастный госпиталь, и лица всех тех, кого придется оставить в этом месте… Всего секунда, а его и не было никогда. Нет ни документов, ни близких, ни детей своих, что пронесут доброе имя, останутся только письма и старый дом на самом краю поселения- — Не шевелись. Но боль так и не наступает, тело все так же напряжено на месте щелчка и не разрывается на мелкие кусочки, а Кей наконец поднимается и оборачивается. Где-то внутри хочется тут же умереть, это в разы лучше, чем наблюдать за ответом собственной несдержанности: мешки под глазами, красные белки, нервно сжатые искусанные губы. Нет больше никакого мальчишки, которого хочется уберечь, он стал, не иначе, заряженным пистолетом, в котором русская рулетка совсем неинтересная — пять патронов уже отстреляно. — Дыши мельче и не двигайся, — чеканят без всякой злости, и Тецуро покорно следует, даже не смеет следить взглядом за чужой работой. Остается только чувствовать, как длинный саперный щуп сперва проминает почву, а после и чужие пальцы разгребают само основание мины, чтобы сделать второй щелчок. Спасительный. Безопасный. Обязывающий остаться здесь, а не сбежать на тот свет в объятия то ли жара, то ли материнских рук. — Отходи назад по моим шагам, — Цукишима не смотрит даже в лицо, только отряхивает руки и не без выученной легкости прокладывает безопасный путь своими следами. Здесь и сейчас в своей среде он чувствуется сильным, до невозможности прекрасным и… таким живым, лучшим, ради чего стоило бежать по холоду и старательно сдерживать дрожь. Тецуро завороженно идет шаг в шаг по отпечаткам чужих ботинок, не способный думать ни о чем, пока наконец пульс не возвращается в норму, а как только выбирается на край поля вслед за Кеем, тут же хочет рассыпаться в новых извинениях. Цукишима, видимо, чувствует его ничуть не хуже мин, потому прерывает еще даже не начавшуюся исповедь. — Зачем пришел? — Найти тебя, — голос хрипит, велик шанс завтра же слечь с простудой, но это малая цена за то, что было вчера. То ли туман сгущается, то ли адреналин снова бьет по рецепторам, но под капюшоном казенного плаща чудится не Кей, скорее ангел, перед которым на колени падали уже тысячи грешников в мольбе о прощении, но каждый получал отказ. Приходится стоять на ногах, цепляясь за края мокрой рубахи. — Найти, чтобы- — Извиниться снова? Уже говорил это вчера, слова ничего не стоят. Сильнее всего колет не пружина матраса или собственная совесть, Цукишима просто пронзает грудь, без стеснения вертит иглой в разные стороны, вызывая только боль. — Я не хотел этого… Там был не ты, и я… не контролировал. Голос дрожит, дышать все тяжелее от пробитого легкого, а может это просто бред, но Кей имеет право на все. Это он нетронутая душа, жертва и мученик, перед ним должен Куроо складывать руки в молитве. — Не контролировал? Отлично, это даже лучше, — только и усмехаются в ответ горько. — Значит ты в любой момент можешь снова «потерять контроль»? И что мне делать с этим знанием? Уйти не могу, вызвать хотя бы полицию тоже, попросить помощи у местных тем более, у меня есть только твой проклятый сарай и тайна, которую ты использовал против меня. Это и есть твоя праведность? — Я хотел знать, что… ты жив, знаю, что не простишь, но, видит Бог, я кричал не на тебя и синяки оставлял не тебе. Так… вышло. Оправдания жалкие, их Кей, похоже, даже слушать не собирается. — У меня будут большие проблемы, если ты наступишь на мину еще раз. Как мне после объяснять всем твое разорванное тело? Ты об этом подумал? Губы тут же смыкаются. Он прав, от этого безрассудства было бы только больше проблем для всех. Бежал за лучшим исходом, чтобы снова свалиться в грязь прямо перед тем, кого хотелось оберегать… Совестно даже смотреть в чужое лицо, глаза стыдливо прячутся в чужих пальцах, что неуклюже сжимают щуп у самой груди. Между ними снова расстояние, даже большее, чем было раньше, такое колючее и холодное, что знобит все сильнее. Всего шаг между стертыми ботинками и сапогами, а на деле, наверное, целая вечность, которую в жизни не преодолеть. Боже, почему именно с ним все пошло не так?! — У меня только три пути: вернуться в твой дом и снова жить в постоянной опасности за себя- — Но я не- — Ты опаснее всего этого поля, Тецуро, признай очевидное. Второй — сбежать в направлении города и умереть где-нибудь в лесах, а третий — просто наступить туда же, куда и ты. Заставляют поднять взгляд, без нежности поднимают подбородок и цепляются ровно за натянутую вину, держат, как на поводке. Цукишима точно ангел, правда с жалким псом, который только и может что вылизывать чужие стопы, надеясь на благо. — Что мне выбрать? — Меня, я больше никогда- — Докажи, — наконец лед в чужом голосе трескается, выпуская вместе с шепотом едва дышащую надежду. Желание упасть на колени тут же меняется жаждой объятий и тепла, чтобы чужое сердце залечить, вернуть обратно в грудь и- Нет, он и правда остается бесконтрольной бомбой, касания тут точно будут лишними. Пауза затягивается, Тецуро видит, как напрягаются чужие губы для новых слов, но тишина все никак не прервется. Кею страшно, он видит это даже без касаний к пульсу. — Возвращайся в дом, я- — Я не приближусь больше, — он обещает искренне, старается звучать убедительно, крепко, чтобы заслужить хотя бы короткое «пробуй», но руки дрожат все сильнее прежнего. Все же он сходит с ума, демоны рвут все внутри, но голос не стихает ни на миг. — Но буду рядом, на расстоянии шага. Буду готовить, топить баню, работать, кормить птенца… Все буду делать как всегда, пока не поверишь снова. Больше у меня ничего нет. — А если сорвешься? Неправдивое «не сорвусь» приходится сглотнуть, еще одну очевидную ложь глупо брать на душу. — Отпущу туда, где будет лучше, держать силой точно не стану. Куроо ждет ответа, все так же смотрит в чужие глаза завороженно, но в момент чувствует вес плаща на собственных плечах. Кей тут же остается все в том же свитере, а пальцы, несмотря на выглядывающие запястья, все так же уверенно застегивают каждую пуговицу. — Иди домой. Баню растопи посильнее к вечеру, займу ее надолго. В ответ удается только кивнуть и смириться с новым шагом против друг друга. Кей снова уходит в туман, тает все сильнее с каждым шагом, а Тецуро отчего-то трясет совсем не от холода. Тепло.