Дом с пустыми руками

Обратная дорога дается тяжелее, чем бег до Цукишимы на поля: плащ, пускай и спасает от поднявшегося ветра, не дает тепла, дрожь мучает каждую клеточку тела, а ноги пуще прежнего вязнут в грязи на обочине. Кажется, он идет целую вечность сквозь туман, встречая все те же ориентиры, дышит тяжело и все никак не отнимет уже застывшую руку от лица. Синяк больше не стал, но все так же тянет кожу и отдается теплой болью, и этого хватает, чтобы кое-как дошагать до въезда в деревню. Уже слышно шум утренней суеты: кто кормит скотину, кому приспичило заняться стиркой, кто собрал невольно почти всех детей во дворе и не сдерживает их балаган… И Куроо плетется почти бессильно по тропинке между домами, едва улавливая суть болтовни за заборами, думает только о том, что не все потеряно, все еще есть плащ и чужой жетон. Кей вернется, не исчезнет и не подорвется по своему желанию, все будет хорошо, как у людей, как только удастся притереться как следует. Молиться хочется только за здравие и силы, чтобы всего хватило на всех, остальное как-нибудь приложится. Сапоги, едва удается добраться до порога, сбрасываются, правая нога уже поднимается в шаге, чтобы добраться до бани, затопить, смыть все лишнее с себя самого, рубаха ведь с огромным пятном грязи… Но все замирает, тело валится устало прямо на косяк двери и не дает ни шанса сдвинуться с места. Все же так себе затея в такую пору бежать в домашнем. Будь у него рядом мать или отец, заставили бы одеться, прежде чем бросаться на подвиги, как и все хорошие родители. Плащ, что все так же висит на гвозде на уровне глаз, и тот бы остался здесь, дали бы что-то теплее, заставили натянуть шарф или отцовскую куртку, ту, что с мягким воротником, а на пятна наверняка бы только усмехнулись и достали новый кусок мыла. Глаза приходится разлепить и закончить бессмысленные грезы. Рядом все так же пусто, из знакомого только запах с чужого плаща, да и тот едва заметен: сырость, взрывчатка, немного сгнивших яблок и мыла, но дышит Куроо часто, пытается напитаться чем-то нежным из всех оттенков, чтобы наконец найти силы сдвинуться с места. Выходит не сразу, вдохов все еще мало, но спустя вечность удается наконец добраться до двери в сарай. Корзинку с птенцом будет лучше вынести в дом, здесь и теплее, и услышать его будет проще, случись что неладное, в хорошее веры уже не осталось. Горлица все так же спит, неумело прикрываясь тонким слоем сена, но это по-своему умиляет. Куроо знает больше всех, что сон — уже полдела в выздоровлении, а остальную половину они уж точно смогут сделать в четыре руки. От птенца Кей точно не откажется. От самого Тецуро может, но не от него. — Зови, если понадоблюсь, — шепот нежный, как и касания пальца к маленькому клювику, — я буду поблизости. Приходится снова сходить до поленницы, снова на обрывках старых газет и неотправленных похоронок развести огонь в печи и снова дрова положить поглубже, чтобы тепло задержалось дольше. Тут же хочется сбросить грязную рубаху вместе со штанами, смыть и усталость, и волнение, а после и к обычным делам вернуться, но внутри все просит унять жажду больше, чем жара. Приходится выйти из бани, набрать в кружку остывшую воду из чайника и с удовольствием сделать первый глоток, затем второй и- — Дядя Тецуро! От резких стуков в дверь едва удается не подавится, но Куроо быстро приходит в себя и быстрыми шагами достигает входа. На пороге девчонка, что тут же бросилась на грудь, сжала до хруста края рубахи, стоило только присесть на уровень ее веснушчатого лица. — Мама… Мама с тетей Юми в амбаре… дерутся и кричат! Крупа… Все рассыпали! Они все рассыпали! Куроо знает этот отчаянный плач, слышал чаще, чем собственные переживания, и хочет в момент просто отключиться или скинуть все иконы со свечами в могилы, ведь такое желанное «хорошо» все никак не наступит, глупости мучают все сильнее, наступают каждую свободную минуту… Нужно собраться, вопрос уже не просто обязанности, а выживания. Всей деревни от мала до велика. Без муки и зерна никто никакую зиму просто напросто не переживет. — Утирай слезы, солнышко, не время для них, — кружка с остатками воды тут же вкладывается в маленькие ладошки, а как только девочка возвращает ее обратно и только остаточно всхлипывает, приходится сжать зубы и вернуться к двери. Плащ сдергивается с гвоздя, натягивается в секунду, как и сапоги, и дверь снова открывается, впуская промерзлый ветер в успевший прогреться дом. — Побежали. Хочется верить, что за это время печь не разойдется и не подпалит сперва баню, а после и целый дом, и без того проблем хватает. Бежать легче не стало, ноги уже просто волочатся по земле, собирая на себя и грязь, и опилки, и упавшие сухие листья, но знакомое чувство долга не дает остановиться, скорее заставляет отсчитывать каждый шаг, чтобы не заснуть, не упасть и не сбиться с тропки, что ведет только к амбару. У ворот, Тецуро видит издалека, столпились, кажется, все с деревни, выцветшими платками рисуют картину сумасшествия, и это заставляет только усмехнуться. Негласное правило не вмешиваться в чужие разборки живет еще с самых первых дней работы госпиталя, остается и сейчас, даже крики разносятся дальше только в обрывках шепотков: что-то про голод, дурное семя и жалость. Малышка его все же дожидается у первого ряда подолов, протаскивает вглубь сквозь сборище женщин и дрожащим пальчиком указывает сперва на сжавшихся юнцов в самом углу, а после и на двух женщин, что без всякой нежности дерут друг друга. — Мои дети с голоду сдохнут из-за твоих выродков! — Ты бы лучше за своим смотрела, как следует! Неровен час, воровать начнет у всех соседей! У обеих платки уже давно валяются в грязи, а косы с очевидной проседью растрепаны так, что выглядят женщины не по-людски, как простые всклокоченные звери, и ни одна ведь не намерена останавливаться, пока мешок под их ногами выпускает на сырую землю все больше зерна. И Тецуро бы повысить голос, по старой памяти схватить каждую за шею, как вшивых котят, и растащить по углам, но сил хватает только на то, чтобы коснуться плеч обеих и выдавить сквозь зубы глухо: — Хватит. Вы детей своих же пугаете, видите? — Поделом ей! — Юми, та, что схоронила мужа самой первой и уже давно не верит во что бы то ни было, кроме силы, наконец отходит на пару шагов и наигранно утирает лоб от пота рукавом. — Это ее бестолочь по моим мешкам шастал, а потом и рассыпал добрую часть, так еще втоптал в землю, чтобы никто не догадался! — Но я не хотел... — звучит жалобный уже почти сломавшийся голосок из угла амбара, и мальчишка тут же хочет сделать шаг навстречу, вот только это сделает еще хуже, приходится одним лишь взглядом вжать его обратно в стену, к плечам остальных мальчишек. — Не хотел он, так я и поверила! — Это дети, дура, у тебя самой сын не подарок! — Саори звучит уже мягче, но пальцами морщинистыми все так же тычет в чужую грудь. — Что ж он с моими детьми водится, играет, яблоки наши весь август ел? — Это были мои запасы на зиму! — Наши! Мы все в одной лодке, а ты- И кажется, что это будет длиться целую вечность: и крики, и шепотки позади от остальных женщин, и запах страха от виноватых детей, и вслипы у девчонки, что все так же жмется к ноге, как будто умоляя защитить всех и сразу… Но рядом оказывается знакомый дым табака, а плечо тут же тянет от тяжести знакомой ладони. Только одна женщина из всех, может касаться его так — по-родному, но без лишней нежности и слов. — Ну что, героини? — в голосе старосты все та же хрипотца, что пробирается глубже простых нравоучений. Обе матери тут же вытягиваются в струнку и прячут всю злость в себя поглубже. — Мужиков схоронили — мало были, друг друга порешить собрались. Чего ж застыли, добейте друг друга и детей своих оставьте сиротами. К весне, не дай бог, одни кресты от деревни и останутся. Наконец наступает тишина, пускай и тяжелая, навязанная простым авторитетом. Куроо наконец садится рядом с мешком на корточки и пальцами выколупывает из земли зерна пшеницы, ощупывает каждое и медленно вспоминает страницы книг из чулана и мелкие знания со школьной скамьи. Влага вредна, всего пара дней, и все начнет гнить, а если и оставлять все зерна, собирать кропотливо с земли, то придется промывать еще пару дней, занимать чужие печи… — Часть можем спасти, если потратим время, но половину, если не больше, уже есть опасно, — говорит непрошенно громко, прикидывая в голове, чем придется пожертвовать в эту зиму. Отрывать ведь придется снова от себя, по домам пойти не позволит совесть, у всех такие же глупые и непоседливые дети, всем нужно даже больше, чем есть сейчас, а одними молитвами сыт не будешь. Может быть, Бокуто сможет достать что посытнее, кто знает, а пока приходится коротко глянуть в угол на все тех же мальчишек. — Как давно дел натворили? — Дней пять, может, назад, не считал никто, наоборот даже... — Тогда и животным лучше не давать, целее будем. Лекарств у нас, сами знаете, мало, нет смысла подвергаться риску. Полмешка. Даже без обработки зерна из этого объема можно было бы кормиться почти месяц, детей кашей радовать по утрам, курам не давать потерять жир в холода, подкармливая чаще, даже на местных воробьев и синиц бы хватило до Рождества уж точно, а все они стоят несуразно вокруг потерянных сил и времени и на выращивание, и на сбор. Дни у них и правда пошли паршивые. Скорее бы первый снег, должно быть чуть легче, на зиму Тецуро всегда надеется. — Ладно, нет смысла дальше вздорить и злиться, зерно и так не вернешь, — староста снова подает голос и подходит ближе к воротам, как будто желая обратиться уже ко всем остальным. — Расходимся по домам, бабы, холода теперь пережить будет тяжелее. Зерно теперь под моим замком будет, отмерять буду на каждого, и с этого дня вся пшеница общая. Без возражений, всю войну пережили, не хватало еще по глупостям друг друга загрызть. И под очередной стук дождя толпа медленно сдвигается все ближе к деревне, голоса из одного общего шума вырываются, стихают и оставляют почти в одиночестве. Силы на исходе, Куроо без всякого стеснения валится на землю и голову устраивает на несчастных мешках. Вряд ли от него нужно что-то еще, староста всегда с беспределом справлялась лучше, да и ее особая махорка пахнет убийственно расслабляюще. — Девки, вас это тоже касается. Парней своих приструните и к делу привлекайте больше. Вон, Тецуро на колку отправьте в помощь, и то полезнее будет. — Будут они еще шляться вместе, — холодно бросает напоследок Юми и выдергивает из угла своего сына. Остальные же плетутся вслед за Саори молча, как на привязи, только малышка все такая же красная от слез жмется к материнской шее. Самому Куроо пора бы чужому примеру последовать, вернуться домой и свалиться бесформенной кучей у печи в бане даже без мыла и пены, но запах табака становится все ближе, а спустя всего секунду староста протягивает новую самокрутку. — Не припомню, чтобы ты выглядел настолько плохо. Неужели повздорил со своим сапером?