Дом с пустыми руками

Отвечать не хочется вообще, говорить в целом тоже, но самокрутку забрать из чужих сухих рук приходится, а после и спичками чиркануть пару раз, прикуривая. Куроо знать не знает, чем там староста промышляет, раз курево у нее всегда находится, причем ароматное, успокаивающее, но наверное эту тайну стоит оставить в покое. Вдыхается ведь дым в легкие в разы проще без раздумий, едва ощутимый привкус полевых трав расслабляет и без того обессиленное тело… Кажется, он собирался возвращаться домой, а не сидеть рядом с мешками, как дурак, но когда и темная юбка устраивается рядом, поводов уходить становится значительно меньше. — С лицом-то что? — звучит снова в тишине амбара, и синяк тут же напоминает о себе жгучей болью. Усмехнуться бы, но горько отчего-то сильнее. — По глупости… Сложно все. Бегал искал его с утра пораньше. — Все уж видели, только следы на дороге и оставил. И снова тишина, только с ней она какая-то нежная, почти семейная, потому и после очередной затяжки нарушать ее не хочется. — Вид у тебя, Тецуро, как будто вчера только война закончилась, — звучит обидно даже с ее губ, но не признать очевидное тяжело. Он видел себя бегло в зеркале дома: и синяк, и красные от слез и недосыпа глаза, и седины стало еще больше… — Дайчи вспоминаю, тоже бывало придет в отпуск — и как неживой. Смотрю на тебя и думаю, что был бы он таким же, одногодка ведь твой. Совестно. Савамуру Дайчи знают и помнят не только потому, что его матери пришлось отвечать за всю деревню, скорее за то, что все вместе его растили, вместе встречали в редкие выходные, когда отряд возвращался на базу неподалеку от города, хоронили тоже всеми домами в закрытом гробу, чтобы никому не снились в кошмарах разодранные руки и дырявый череп… Материнское сердце наверняка и без того мучается от потери, даже дым выдыхать приходится тише и тоньше. — Прости, — шепчется во все такой же черный подол, в лицо смотреть Куроо сегодня вряд ли решится. — Я не хотел напоминать всем этим. — Ты и не напоминаешь, он уже давно не с нами, а ты живее всех живых, вон, еще может за своим сапером погнаться. — Я чуть не сломал его сегодня ночью. Приходится сглотнуть, но откровения так и лезут наружу, как будто вина сама собой не исчезнет, покаяния покоя не принесут, а единственная, кому сказать обо всем не стыдно, стоит так близко. Может, в самокрутках какая дурь-трава, что так легко развязывает язык? Легкие уже не жжет, половина истлела, осталось и вторую половину дожать, чтобы все по-честному было… По-христиански Тецуро уже давно должен висеть на кресте, а не языком чесать. — Думал, что давно уже забыл, пережил, сумел направить силы в нужное русло, а на нем случилась осечка, — иначе и не скажешь, Кей был прав, когда посчитал его ничуть не лучше мины. — На самом близком здесь, на все еще юном… Я не способен даже себя контролировать, какая тут деревня. — А кто из нас тут вообще контролировать себя может? Ты видел, загрызть друг друга готовы, если что пойдет не так, я сама, видит Бог, бывает поглядываю то на кладбище, то на похоронки… Никто не железный, парень, мы все не без греха, только ты взял на себя больше всех, а теперь мучаешься. — Без меня никак, сама говорила, мне нужно- — Ты человек, Тецуро, — выдыхают так легко и просто, как что-то очевидное вроде «завтра первые заморозки» или «годовщина конца войны совсем скоро», но отзывается все внутри в разы ярче. На глаза наворачиваются предательские слезы, в воспоминаниях сплошная благодать из детства и начала юности, когда не приходилось быть ответственным за всех, когда ноги едва доставали до пола от кровати, когда звали по имени, а не дядей, как будто ему уже глубоко за тридцать. Человек, боже, он человек! Совсем чуть-чуть, на каплю в общей массе, но человек, и это видят! — Плачь, мальчишка, — чужая ладонь все так же нежно по-матерински укладывается на взъерошенный затылок и просто дает тепло, даже не пытаясь поглаживать в такт дождю за прикрытыми воротами амбара, и это слишком просто снимает все блоки. Если бы Куроо мог быть морем, сейчас его бы скомкало штормом, цунами и тайфуном, но пока он все еще, удивительно, маленький, слезы бесшумно, но ровным потоком катятся по щекам. Никакой истерики, как вчера, простое освобождение от долгого тяжелого груза. — Моих слез не хватило даже на последние кресты, а ты… У вас столько еще впереди будет, целая жизнь. Отец, если бы приходил чаще, увидел бы большой труд, гордился бы наравне с отданной раненым доброй половиной души и пообещал бы молиться за него напрямую Богу, падая на колени, передал бы пару слов матери, может быть, добрался бы и до друзей, кому не свезло остаться на этой земле… Осечка не повторяется дважды. Либо неминуемый конец, либо наконец спокойствие, и Тецуро хочется верить, что у него шансов на последнее в разы больше. Не только ради себя, но и ради остальных, вычеркнуть заботу о деревне все же не выйдет. — Оба вынесете, как бы тяжело ни было. Он тоже остынет, вернется, куда уж вам обоим прибиться, если не друг к другу. Только вы видели все, как есть, у нас доля была только мужей провожать в последний путь и за домами следить. — Я бы без тебя все равно с ума сошел, — все же усмешка выбирается наружу, а мокрые дорожки стираются, правда размазывая по лицу грязь с рукавов. Похоже, все же стоит вернуться к бане. — Спасибо, что позволили остаться. — Не мне спасибо говори, а остальным, общее решение же было. Наконец староста убирает руку, тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги и бросает уже потухший окурок в ведро у самого выхода. Должно быть, разговор окончен, пора расходиться по домам, возобновляя привычную жизнь, и надеяться на лучшее. Подняться с земли все еще непросто, тело и правда знатно перенапряглось, что теперь едва дает устоять на ногах ровно, но последняя глубокая затяжка как будто вымучивает обещание добраться до дома без случайных падений и беспамятств. Дождь все так же стучит по крыше, дает только больше поводов спрятаться в бане, а староста ступает на улицу первая, не опасаясь ни капель, ни озноба, как будто широкая грудь и такая же душа греют ничуть не хуже плаща. — Мясо не забудь разобрать, завтра все придут забирать свое, — запоминают напоследок невзначай, и тут же хочется рассмеяться. Нужен же, напоминают о работе и негласных обязанностях, а значит и правда не все потеряно. От эйфории ноги идут быстрее обычного, а дыхание глубокое впитывает всю свежесть и первые ноты мороза в пути до дома. Помнится, на погоду у Тецуро всегда был особый нюх, и что-то подсказывает, что снега в этот раз будет много, как будто с небес пошлют старания, скрывающие все старое и все еще больное. Дом все так же стоит на окраине деревни, ни запаха гари, ни пламени, бегающего по крыше, только темный-темный дым из трубы, все осталось на своих местах. Искушение тут же с порога броситься в баню к мылу и кипятку с едва заметным ароматом смолистых масел душит, но на пути все тот же стол, а на нем уже снова жалобно пищащий птенец. Тот, кажется, уже успел набраться сил в покое и заботе, потому орет не хуже здешних младенцев. — Ну я же не забыл про тебя, чего орешь, — плащ все так же висит на плечах, шуршит противно на каждый шаг, но для горлицы это как будто особая песня, раз на пути к корзинке, а после и к банке с новой порцией крупки, дома снова становится тихо. Его с детства учили, что природа не так проста, все понимает, а те, кто рождены ее частью, почти как люди, может поэтому и кормить малыша невозможно без нежности и едва ощутимых поглаживаний по перышкам. — Давай, засыпай, мне и о себе подумать надо. «О себе»… Давно ли такое звучало так очевидно и, еще хуже, было важнее чужой жизни? Но это к лучшему, веса после самокрутки стало меньше, а значит больше сил можно пустить в благое дело. Куроо не медлит, когда с едой покончено, запирается в бане и почти рвет все то, что было на усталом теле. Пятна на рубахе успели засохнуть, на коленях и вовсе остались грязные следы, впору бы выбросить или пустить на тряпки, но нет, расточительство редкостное. Все опускается в стальной таз, мылится пару раз и ставится ненадолго поближе к печи, как будто и жар, и запах быстрее выведут все лишнее. Наконец горячая вода касается и волос, и плеч, и стоп, стекает по всему телу после очередного ковша, и сердце снова сбивается с привычного ритма. Хорошо настолько, что мурашки бегут, улыбка выбирается на лицо, а в мыслях нет ни предстоящей зимы, ни мяса, что все так же ждет внимания, ни Цукишимы, который, кажется, уже должен был вернуться… Только он и едва ощутимое спокойствие. Сколько веревочке ни виться, конец будет, а если и плохим выдастся этот конец, путь к нему уже будет стоящим. Господи, оставь эту легкость внутри дольше, подари заранее на все праздники, чтобы мир и дальше стоял без сомнений! — Живи, молодой, — слетает с губ в такт воспоминаниям о госпитале. Старшие хирурги, медсестры, некоторые в матери уже годились, но стояли сутками у кроватей… Все ведь говорили об одном, наказывали то же самое, вбили, как молитву, прямо в губы, и вспомнилось все только сейчас. — Всех переживи. Мысли медленно все же возвращаются к мирскому: в топку подбрасываются новые дрова, воду нужно набрать заранее для Кея, а одежда раз за разом застирывается, пока наконец не чудится чистой, почти новой. И пока тепло в бане копится снова, приходится вернуться в дом и торопливо заняться мясом. Его Тецуро режет уже по привычке, даже не глядя на куски, все давно схвачено, и даже дрожь побороть удалось, нож только раз за разом блестит в тусклом свете люстры и пугает стуком птенца. — Показать тебе, что делаю? — спрашивает серьезно, а когда маленькие черные глазки моргают в ответ из-под ручки корзины, укладывает птенца рядом с доской на сложенные полотенца. — Вот если ты крупу ешь, червячков, может быть, то наши дети должны есть мясо, чтобы вырасти здоровыми. И птенец тут же пищит недовольно, как будто жалко ему стало коров и свиней, которых зарубили на такое благо, но настроение и правда особенное, потому хочется и поспорить: — А ты не плачь, они о тебе беспокоились, раз принесли к нам. Не будь их, остался бы в земле и- — Ты сошел с ума? Кей на пороге уставший, помятый, измазанный все такой же грязью, но почему-то между всей потрепанностью видится проблеск нежности, как будто очароваться болтовней с птенцом было слишком просто. Это могло бы обрадовать, если бы в следующую же секунду тяжелый рюкзак к грохотом не упал за пол, а вместе с ним и от страха чуть не соскользнул со стола и птенец. Благо, реакция все еще как у мальчишки, а потому рука по-особенному нежно ловит малыша и возвращает обратно на стол. Адреналин снова делает самым живым из всех живых, а вина притупляется, и Цукишиме в лицо нестыдно улыбнуться, а после с намеком кивнуть в сторону бани. — Все, как ты просил, а как выйдешь, уже сготовлю ужин. — Я помогу, — встревают не для облегчения работы, скорее не быть должным, но даже это Куроо готов принять за шажок навстречу. — Собрал последние листья мяты по пути, заварю чай. — Как скажешь.