Дом с пустыми руками

Чужое желание помочь Куроо понимает, принял бы без проблем, если бы не обстоятельства, но все же решается заранее отложить для Цукишимы большую луковицу и пару зубчиков чеснока. Остальное он делает сам: спускается в погреб за новым кусочком сливочного масла, режет их законный кусок свинины покрупнее, расправляется с овощами, которые приходится чистить дольше обычного. Кажется, что таким и должен быть быт у «нормальных» людей, без привкуса разочарований и запаха взрывчатки с рюкзака, но птенец снова подает голос, ручка сковороды несильно обжигает кончики пальцев, да и соли насыпано как будто слишком много. Все заставляет вернуться с фантазий обратно в реальность. Даже до намека на эту самую «нормальность» им еще слишком далеко. Кей выходит спустя минут двадцать, когда мясо уже почти приготовилось, все в том же свитере и с полотенцем на волосах, свернутом в неумелую чалму. Ни единого слова, ни единого скрипа, только тяжелое дыхание распаренного тела и шорканье тапочек по полу в направлении кухни. — Я оставил тебе лук и чеснок, если… сможешь, — и только сейчас становится очевидно, что чужая рука будет абсолютна беспомощна не только с зубчиками чеснока, но и луковица вряд ли нарежется хоть как-нибудь для ужина. Приходится быстро вытащить вместо ножа терку и почти заботливо зацепить ее заранее за старую миску. — Нестрашно, если не выйдет- — Тецуро, — в тоне у Кея уже не холод, но противная прохлада вместе с очередным моросящим дождем. Шагов навстречу все еще слишком мало, чтобы решать за него. — Я сделаю сам. — Это не из-за неверия. Просто боюсь, что ты поранишься. Как будто остальных ран мало было, чужие восемь пальцев со знакомым солдатским усердием вдавливают луковицу в терку, держат неловко, все же выпуская пару раз мелкие хвостики на стол, но Куроо не вмешивается. Ему остается только пристально следить за каждым чужим действием и надеяться, что это не очередной повод столкнуться лбами. Хватает нескольких секунд чужих усилий, чтобы из-под опущенной головы послышались первые всхлипы: тихие, механические, но даже от них внутри все сжимается. — Я могу помочь? Чтобы не было слез. Звучит двусмысленно и глупо, Кей как будто не слышит слов, продолжая натирать лук и все чаще промаргивать глаза за стеклами очков. Это слишком очевидный отказ, и с этим приходится смириться, даже если слезы совсем не от луковых соков. Тецуро просто забирает все натертое и ссыпает к мясу, держит еще немного на огне, а после заполняет пустоту перед чужим носом тарелкой. Крупа успела развариться, черт бы побрал тормозящие часы, мясо и правда пересолено, а ложка в чужих руках все еще держится слабо. Сплошное несчастье. — Вкусно хотя бы немного? — Вкусно, — шепчут куда-то в ободок тарелки, раз за разом всовывают в рот по-детски полную ложку, и Кей снова чудится совсем ребенком, но приходится себя сразу же одернуть. Куроо не наступит на одни и те же грабли дважды. — Ты все равно готовишь в разы лучше меня. Хочется улыбнуться шире положенного, но все давится новой ложкой каши. Вышло совсем неидеально, но есть можно, кто знает, чем придется набивать желудок, как только придет время расплачиваться за рассыпанное зерно. — Зимой придется тяжело, сегодня дети рассыпали полмешка в амбаре. Я отдам им наши куски, им нужнее. Снова звучит излишне поучительно, и Кея это заводит ничуть не меньше собственной совести. — А для тебя что? Ты сам это решил? — Для меня ничего, это- — Хотя бы раз о себе подумай наконец, — и звучит Кей с очевидной обидой, съедает быстрее обычного остатки и сбегает к чайнику. Со спины не разглядеть, как чужие пальцы справляются с мятой, крепко ли держат ситечко, не подстраховать даже руку, когда кипяток медленно заливает травы, но где-то внутри то самое «о себе», сказанное совсем недавно, щекочет ребра. — Но если это не умеешь, вспомнил бы меня. С твоей жалостью ко мне даже дети не сравнятся. Так значит у них не молчаливое перемирие, а медленное издевательское сражение… Снова война, пускай и только на словах. — Ты не понимаешь. — Нет, я понимаю даже больше твоего и уже знаю, что будет, когда ты снова «раздашься». Куроо слышит, что ему хотят сказать намного больше, чувствует на расстоянии, как в такт его дрожи не найдут покой чужие руки, но не может сделать и шага навстречу. Лгать, что он не понимает, глупо, правда пригвоздила прямо к стулу и повисает грузом на шее, что тянет вниз смотреть в собственную пустую тарелку… «О себе» никогда не было, вся жизнь, что в нем есть, раздается по ложке, и спустя столько времени как будто нет смысла пытаться что-то изменить. Но он спрашивает, так тихо, что легко упустить из-за пищания взволнованного птенца, но этого хватает, чтобы дать разрешение на откровение: — Что… будет? Что ты видишь? И снова тишина. Чай заваривается, чашки рядом ждут своего часа, а сам Кей как будто отмер за секунду и вот-вот свалится на пол, но спустя целую минуту, голос звучит неожиданно тяжело. — Ты снова сорвешься, — говорят со стороны, а Тецуро чувствует холод, груз всех погибших на плечах и еще сильнее скатывается по столу. Хочется только спрятаться. — Только в следующий раз не на меня, а на того, кто окажется под рукой. Может ребенок, может вдова, может такой же птенец, как наш, может он же сам, если взбесит тебя постоянным криком, но… Осечка. Такая же, как на поле. Не чудо, скорее очередная слабость и затишье перед боем. — Но больше я боюсь, что ты сорвешься на самого себя, — Кей бросает взгляд через плечо, но всего на миг. — Я видел, как режут себе руки, как висят в петлях, как засыпают в снегу, чтобы не проснуться… И все они были такими же как ты, только от них уже ничего не осталось. Он никогда не думал, что это разгадают. Здесь, в глуши, даже когда госпиталь был на месте, не было принято лезть глубже и разгадывать причины, хотелось просто выжить и не потерять больше положенного, сейчас ничего не изменилось, только улыбок стало чуть больше и появился детский смех. Куроо верил, что все останется только во снах, в странных бредовых видениях, что мучают в дни особой усталости… Тело стало и вовсе неподъемным. — А я останусь здесь, Тецуро. Я найду тебя, возьму на себя твой крест, потому что не может быть иначе, буду есть остатки твоей еды, жить в твоем доме… И я буду знать, что это все моя вина. Думаешь, твоя жалость спасет всех от голода и нищеты? — кружка ставится нежно на стол, а стул напротив снова занимается чужим телом. Вокруг запах мяты, домашнее тепло, чувство безопасности от крепких стен в наступающей зиме, а он, как прокаженный, прячется в старом дереве стола взглядом и не знает, как собраться обратно. — Она убивает, пускай и медленно, и я не хочу видеть, как ты сдаешься. Мне… будет страшно без тебя. Больше сказать нечего, чужие слова проехались ровно по едва затянувшимся шрамам, вспороли рубцы и выпустили весь гной наружу. Он был убежден, что его не стало, что вся его работа — чистое служение без злого умысла, а сейчас что-то противно щипает и в глазах, и в оставшихся светлых уголках его души. — Еще в детстве, когда отец брал с собой на службы, учили… Отдай последнюю рубаху… А я уже кожу с мясом снял… Слова совсем не вяжутся от волнения, голос дрожит еще хуже, чем с утра, спасает только то, что лоб все так же, как и в детстве с большими иконами и распятиями, уперт в дерево стола. Оно было когда-то живым, крепким, а теперь всего лишь служит им вдвоем для жалкой связи, не похожей ни на что конкретно. Разве оно должно за это оправдываться? Приходится все же подняться и взглянуть прямо в глаза Цукишиме. Так будет честно, так будет правильно, так не останется недомолвок и сомнений. — Им мало. Им это тем, кому я мог помочь, но не справился. Там и погибшие, и те, кто к несчастью остался жив, и те, кто страдают от того, что я не смог спасти всех, — Тецуро звучит тихо, виновато, с ужасом настолько огромным, что ком подступает к горлу. Приходится взять паузу, наверное, их придется сделать больше обычного. — Они сидят смирно, только пока я работаю на благо, пока расплачиваюсь, пока заслуживаю себе чертово место, но стоит остановиться на секунду или взять себе больше, чем отдал… Они начинают шептаться. «А я? А мне?», и мне нечего им ответить. Пальцы все так же дрожат, стучат по старой столешнице, но легче не становится. Шум выбирается наружу, «они» подбираются к окнам, к щелям в стенах, глазеют, шепчутся на своем на дьявольском и норовят подобраться еще ближе, чтобы задушить, чтобы наконец свести счеты. Куроо знает их, все имена записаны в его большую записную книгу в голове, и на каждую секунду от себя отрывается крошку по строчке. Крошка, крошка, крошка меньше, потому что уже и правда осталось так мало, что едва хватает на свою жизнь… — Ты не слышишь их, а я живу с ними постоянно. Это я им вчера хотел навредить, не тебе. Они без умолку твердят, что нужно дальше, больше, еще усерднее трудиться, иначе меня нагонят уже живые, и… Съедят за все то, что я предал своей жизнью «для себя», и это, черт возьми, будет заслуженно. Тецуро чувствует себя голым. Раскрывать свою слабость, самый главный кошмар перед тем, кто такая же заведенная бомба, рискованно, но почему-то плечам становится чуть легче. Даже если Кей захочет, он его крест все равно не унесет, может поднимет, пройдет пару метров, но после сразу бросит, поймет, что такое отчаяние ему ни к чему. — Они и так съели, ты уже все отдал, — шепчут несмело в ответ и пододвигают кружку к чаем ближе к дрожащим рукам. — Но прошу тебя, будь здесь. Выпей этот чай не как должник, просто раздели его со мной и почувствуй вкус. Остается только сквозь неловкость и страх продвинуть руки к горячей кружке. Мята все еще пахнет по-особенному, манит к себе все сильнее, а когда удается сделать первый глоток, Тецуро чувствует тепло. Ноги под столом странным образом оказались очень близко.