Дом с пустыми руками

Наверное, это и есть прощение. Именно об этом и писали в священных книгах, ему учили дома и в школе, о нем же ходили сказки между рядами старых коек: найти смелость сделать шаг, дождаться шага навстречу, и вернуться к общему без страхов, с большой надеждой. Оно, правда, никогда не чудилось холодной водой, а пальцы, что крестились каждый раз, как на рефлексе, не рассчитывали, что будут держать наигранно крепко какую-то простую тарелку, пока будут передавать ее в чужие руки. У умывальника места немного, приходится стоять практически вплотную, то и дело сталкиваясь плечами, но это уже кажется почти привычным делом. — Все еще удивляюсь, как ты можешь справляться с руками, — Кей говорит внезапно, пока протирает насухо последнюю тарелку. — Никогда не думал, что кто-то может делать… все вот так. — Как? — Ловко, наверное, — и это звучит странно настолько, что до сознания далеко не сразу доходит суть сказанного — это комплимент, пускай и странный до невозможности. — Когда оторвало пальцы, я стал еще больше зависим от… отряда: они кормили, перевязывали еще незатянувшееся мясо, иногда жалели. Первый месяц я просто мечтал, что все вернется. Усмехнуться бы, но сочувствие не дает снять напряжение, и Куроо приходится отвечать на чужую боль почти серьезно. — Ну, пальцы отрастают только у младенцев, а на такое даже протез дельный не сделать. У меня и выбора не было, все случилось само собой. Снова мысли о долге, снова детские голоса, что просят помочь с сеном, снова воспоминания о инструментах и тусклой лампе операционной. Лучше бы не было рук и оторвало бы их с концами, тогда, наверное, был бы повод уехать за инвалидностью, прожить свой короткий век под надзором и стыдом… Руки все же на месте, моют мылом напоследок по привычке все, не забывая даже про кутикулу, а когда наконец плеск воды стихает под чашей умывальника, промакиваются по старому полотенцу. — Знаешь что смешно? У нас на целый дом только четыре ноги целые, остальное все битое, а голова особенно. И смешного в этом, на самом деле, мало, взгляды, когда сталкиваются невзначай, множат тоску и бессилие, и кажется, что вот-вот планета земля разверзнется, ноги тоже сломаются, раскрошатся, как старый школьный мел, но вместе со всем плохим где-то на границе здравого смысла маячит одна уже уверенная мысль: «Если где-то и встречать конец света, то рядом». И можно ли ловить последние секунды жизни не вплотную, чтобы прочувствовать и тепло, и запах, и прощальные слова? Тут же хочется объятий. — Я могу- — Не стоит, — Кей поднимает руки и делает шаг назад, как будто отходит медленно от мины, что дала шанс спастись, и Тецуро остается только криво улыбнуться. Жалкое зрелище. — Я не готов к этому сейчас. — И спать тоже будешь один? По приметам уже скоро будут первые заморозки, и я бы… Что за «бы»?! Небеса слышат все только прямо, без прикрас и условностей, и раз уж перед Куроо кто-то настолько же недосягаемый, как и ангелы, не место нежничать. — Оставайся в доме на кровати, я настаиваю, постелю себе у печи. — Нет, — звучит еще более серьезно, чем раньше, и внутри все уже почувствовало первый лед, снег и собирающуюся вьюгу. — Ты останешься на кровати, мне твоя рубашка ни к чему. Но одеяло и подушку Цукишима все же выносит с сарая сразу, с трудом вытягивает в дом и матрас, что укладывается у противоположной к кровати стены, и кажется, что мешать своей помощью не позволят точно так же, как и отказались поменяться местами, поэтому Тецуро остается переставить корзинку со спящим птенцом поближе к печи и в последний раз с нежностью провести огрубевшей подушечкой пальца по клювику. И у него ведь тоже с «рукой» не все гладко, как будто специально подбросили такого же калеку, чтобы не было так противно от случившихся с ними несчастий. Это уже вызывает один неслышный смешок, а большего как будто и не нужно. Свет выключается быстро, от прошедшего дня усталости должно было хватить, чтобы сразу же заснуть, как только голова коснется подушки, а плечи почувствуют вес одеяла, но именно сейчас сон застрял на полпути к нападению, минуты тянутся медленно, а слух то и дело замечает каждый шорох с другой стороны дома. Кей тоже не спит, раз за разом трется о ткань наволочки, и откуда-то издалека приходит видение, что там, на расстоянии пары шагов, лежит не человек и даже не ребенок, скорее уличный кот с запутанной до невозможности шерстью и тремя лапками. Все такой же ласковый, если не хвататься за больные места, ждет человеческого тепла, а в итоге, обжигаясь снова и снова, может только сжиматься в клубок в единственном теплом углу. И только коты так резко реагируют на шум из-под пола. Кто-то громко и весьма настойчиво что-то точит, цепляется за стекло банок и, видимо, совсем страх потеряло. — Расслабься, это просто мыши, — Тецуро шепчет, едва переборов желание подскочить с кровати и оказаться ближе к взволнованному Кею, что снова и снова без очков осматривает углы дома. — Они приходят с холодами, ничего страшного. — Ты не травишь их? — Нечем, да и зачем, они такие же Божьи творения, как и мы. И укладывается обратно на матрас Цукишима с очевидным смешком, как будто считает дураком за такую «человечность». — А ты не смейся, они больше нашего видели и век их короткий настолько- — У нас на чердаке в свое время жили летучие мыши, — внезапно Кей шепчет, глядя куда-то в потолок, и вряд ли это было искреннее желание перебить, закончить и наконец снова погрузиться в тишину. — Акитеру, мой старший брат, всегда говорил, что у них большие-большие зубы и что они высасывают кровь, как вампиры, а я боялся так, что прятался под одеялом с головой даже летом. Я был тогда совсем маленьким, наверное, не старше большинства местных детей. Откровение нежное, такое же теплое и колючее, как майское солнце, и Тецуро без стеснения всматривается в сторону матраса, рассматривает каждую заметную складку на одеяле, и мысли снова рисуют Кея котом. Тому, наверное, сейчас не страшны были бы никакие летучие мыши, даже их клыки остались бы напоминанием о простой наивности, свои уже выросли, наточены как следует и в любую секунду могут вцепиться в неугодного… Хорошая сказка, почти колыбельная для непосед получается, в самый раз для него самого из далекого прошлого. — А мы как-то с мамой заметили, что у нас в церкви поселился ежик. Был еще совсем молодой, мы его молоком подкармливали по вечерам после служб, — мысли тут же улетают далеко от этого дома, в знакомые места на ту поляну, где когда-то стояла и церковь, и их небольшой дом совсем неподалеку. Чудится, что вот-вот, и все окажется сном, снова придется подниматься от ласковых касаний к плечу, нехотя плестись со старой Библией до церкви даже без завтрака, а там всегда будет отец: то помолится, то заговорит с бабушками на скамейке у самых стен, то подмигнет не по-святому, стоит только встретиться взглядами. — А потом он, видимо, окреп и побежал дальше свое ежиное счастье искать. — Просто так ушел? — в чужом тоне сквозит сожалением. — У каждого своя судьба, а его, видимо, была не с нами. Мы могли только… — голос на секунду затих, а слова неумело, как кубики, складываются в продолжение. — Это учит отпускать. Не знаю, дожил ли он хотя бы до следующего года, но- — Уверен, он просто не хотел больше кормиться просто так, всякому животному нужно самому искать себе пищу. — Как будто быть ручным зверем это плохо. И в момент все затихает: и Кей не отвечает, и мышь, как будто чувствуя, что наверху что-то подозревают, не грызет какую-нибудь хлипкую полку или старый сухарь. — Люди непостоянны, — наконец звучит снова слишком тихо, пока сам Цукишима переворачивается на бок с надеждой встретиться взглядами. Куроо почти уверен, что его не увидят четко, скорее как размытое пятно, но все же всматривается в ответ в чужое лицо, скрытое в тени. — Сперва ты нужен, но рано или поздно от тебя захотят избавиться. — Намекаешь, что я сделаю так же? — Боюсь. Просто боюсь. Разве это можно изменить? И совесть не позволяет отвернуться, свести в шутку или хотя бы повременить до рассвета, тело само собой поднимается на ноги и подходит так близко, чтобы и правда оба увидели друг друга четко. Куроо без стеснения опускается на пол, утыкается лбом в лоб, даже не спрашивая разрешения на очередную близость, и от такого контакта по телу бегут мурашки. — Запомни навсегда, — чеканит он тихо, как очередной отчет перед руководством. — Ты можешь уйти, но я тебя уйти не заставлю никогда. Найди другого дурака, кто отпустит так просто, я и стране не сдам, и задушиться не дам, вот тебе крест. И это уже не фигура речи, потому что нить, что держала небольшой крестик на груди, кажется, всю его сознательную жизнь, рвется, а после вжимается в ладонь Кея. — За то, что снова перешел черту, извинюсь завтра, а пока- — Не надо, — нервно выдыхают прямо в губы, а после всего на секунду отворачиваются к ладони и поблескивающему в слабом лунном свете крестику. — Ты снова отдал все, что есть, даже больше, и я все еще не тот, кого примет твой Бог. — Но приму я, и сейчас имеет смысл только это. Куда я уже… без тебя. И это совсем очевидное признание, на которое Кей делает ответное — тянется губами прямо к лбу и вжимается всего на секунду, как будто ставит штамп принадлежности. Вряд ли война уже имеет смысл, долго держать оборону не выходит, и им это, кажется, только на пользу. — Иди в кровать, Тецуро. Может быть, тот еж придет к тебе во снах.