Дом с пустыми руками

Ежики не приходят: ни тот самый еж из детства, ни его возможные друзья-ежи, ни лисы, которые по воспоминаниям не прочь полакомиться кем-то маленьким и почти беззащитным. Вообще, спится приятно, спокойно, даже слишком глубоко, без всяких снов или привычных видений, но утро, чудится, наступает за секунду: только успел закрыть глаза, а за окном уже солнце, что играет лучами на первом рисунке мороза. Должно быть, до настоящего снега и правда осталось совсем немного. Куроо, когда наконец находит силы содрать себя с простыни и подавить очередной зевок, сразу натягивает носки потеплее, достает из старенького шкафа вторую пару, которую подарили местные на конец войны, и уже готов уложить ее на край чужой постели, а после как всегда развести огонь в печи, приготовить завтрак, дождаться первых детей, посланных за мясом… В ладони Кея на матрасе слишком знакомый крест, и тут же что-то внутри теряет баланс, и дело совсем не в странной легкости на шее, вернее не в ней одной. Это была не щедрость, не попытка спасти, даже не помощь равному, мол меня это спасает, может и тебе поможет. Это был шантаж, обязанность, залог за то, чтобы все осталось на своих местах, но не из-за личного желания, а потому, что больше дать просто нечего. А Цукишима, все еще парень с остатками святости, принял, сжимает в ладони всю ночь и просто пожелал ежат. Что может быть хуже? Наверное, только откровенная огромная ложь, и на нее Тецуро уж точно не решится. Рука сама медленно тянется к сжатым пальцам, хочет незаметно вытянуть крестик вместе с ниткой, чтобы забыть прошедшую ночь, как будто у них это не стало привычным делом. Правда стоит коснуться кончиком подушечки чужой кожи, рука Кея сама всовывает между пальцами уже почерневшее от времени серебро. Раскрыли. Ждали. — Ты не спишь? — Уже давно, просто лежу и жду, что ты тоже почувствуешь это, — и он понимает, что Кей имеет в виду. Неловкость снова живет с ними третьей, она же выпускает на щеки стыдливый румянец, но ее же силами Тецуро садится на край матраса и старательно подбирает слова. Сказать, что это было ошибкой? А что вообще не было ошибочной случайностью, порывом чувств или еще чего хуже в последнее время? Цукишима, видимо, того же мнения, но смелости в его трех пальцах, что тянутся к плечу, в разы больше, чем в дрожащей ладони Куроо. — Глупости, скажи. И крест, и… чмок этот. Может быть, это- — Я не хотел, правда, — голос все же полусонно хрипит, перебивая торопливо. — Хотел сказать, что мне важно, чтобы ты оставался здесь, что меня не надо бояться, а вышло как всегда паршиво. Не умею я себя выбирать, только отдавать то, что дорого, как доказательство, что не шучу. Но ты ведь понял все равно, да? — Понял. Надеюсь, и ты тоже понял кое-что. И все замирает в недоумении. — А что именно? — Что не выходит у нас быть… поблизости, но не рядом, — наконец Кей поднимается и неловко поворачивается, чтобы сесть рядом. Выглядит, как будто птенец неумело занимает сухую ветку, которая вот-вот сломается, но тепло у плеча все такое же уверенное, сильное, надежное. — Вроде и договаривались, что не будешь пересекать черту, а вроде и… — Мне совестно, — звучит как жалкое оправдание, но теперь даже невзначай поглядывать на чужой профиль стыдно. Извиняться надо было сразу, а не откладывать по неведомому желанию все на следующий день! Теперь неловкость не просто маячащая на фоне мелочь, а проблема, которая с каждой секундой покоряет все сильнее. — Не надо было подходить. — Я сам позволил, сам… поцеловал. Вдвоем испортили сами, как и всегда. И тут смущение заливает полностью, щеки и уши пылают по-настоящему, пока руки неловко сжимают ткань домашних штанов на коленках. Правда, все у них не Слава Богу, но лоб все еще помнит тепло чужого дыхания, мягкость касания и едва заметную влагу на коже сразу после чмока, и это совсем не ужасные воспоминания. — Но ты не портил, — Тецуро старается из последних сил звучать спокойно, но то и дело взгляд бегает от одного носка к другому, и это было бы слишком очевидно даже для того, кто никогда не жил силой своей реакции, а сапер уж точно раскусит его на раз-два. — Это было… приятно. — Глупо, — фырчат смущенно, и где-то фантазия перемещает Кея из трехлапого кота в того самого дорогого сердцу ежика, который не мог ничего, кроме как едва слышно чавкать молоком и фырчать от всей души. — Это не то, что принято между… Ты должен понять, как верующий. — Но мне понравилось. Странно получать такое от парня, но… это в любом случае тепло, его всегда хочется принимать. — Этими губами пользовались мужчины, не забывай. Оправдание ищется долгие секунды, но все же складывается на языке самым учтивым вариантом из всех. — Сейчас же ты это делал не из пошлости. — От этого не легче, — Тецуро тут же чувствует, как сжимается чужое тело, как ближе к себе подтягиваются стопы по простыне, даже дыхание становится чаще, и что-то подсказывает, что они заходят на очередное минное поле, правда уже в чужой голове. Одно неправильное слово, и очередной взрыв в секунду разрушит едва складывающийся мост между ними, и приходится учтиво молчать, ожидая продолжения откровения. — Я не отдавал себе отчет, когда делал это, там все было… проще, почти равноценный обмен, а здесь мы просто… Ладно, просто забудь. И Цукишима тут же хочет подняться на ноги и сбежать, но рука успевает поймать чужое плечо и мягко усадить обратно. Бегать смысла нет, даже Бог, наверное, не был бы против такого, ведь все от чувств, а они плохими не бывают, верно? Все же быть с кем-то близким, уязвимым это что-то слишком сложное для их сломанных остатков. — Давай сделаем это просто… касанием. Обесценим всякую сакральность и просто будем делать так, как хочется, — шепчет Тецуро, а пальцы соскальзывают с плеча, ведут по предплечью до самых кончиков пальцев. С этой стороны все на месте, все видятся по-своему красивыми, нежными, пускай и позабыли, что умеют быть такими… И у него такие же, наверное, поэтому их так просто переплести и гладить бесконечно кожу большим пальцем. — Губы же такая же часть тела, как и все остальное. — Ты лучше меня знаешь, каким способом Иуда предал Иисуса. Усмешка рушит всякий сказочный план к примирению и наконец сбивает все смущение, отбрасывает его в самый дальний угол, а на его место затягивает странную решимость. — Но и на него Сын Божий не держал зла, а я почему должен? Медленно, без жесткой хватки, как будто оставляя место для отказа, рука поднимается все выше прямо к лицу, пока наконец не вжимает чужую ладонь прямо в губы. Это уже не чмок, точно не поцелуй, не секундное касание, которое требовали иконы во время причастия, а долгое тихое тепло, что перетекает с одного тела к другому. И все же, от такой близости внутри все снова замирает, где-то ниже груди все же щекочет воспоминание о грешном мужеложестве, но его быстро закрывает неочевидное удовольствие. Правда, ни с кем, кроме такого же битого молодого дурака, не почувствовать себя нужным. Господи, сочти это за нежность, привязанность, последний шанс на понимание, но не грех! Разве может быть грехом, что дарует спокойствие? Но касание прерывается, когда Кей все же вытягивает руку спустя минуту бездействия. Куроо бы взволноваться, рассыпаться в извинениях за очередную глупость, но вместо ожидаемого шума, побега и страха кожу осматривают, не скрывая желания найти след. Вряд ли это удастся, все самое святое запечатывается без ярких символов, но Цукишима все же снова розовеет, прижимая ладонь обратно к груди, как во сне. — Теперь будет снова холодно, — шепчут под нос, видимо, с надеждой, что никто не услышит лишнего, но Тецуро все еще умеет читать по губам. — Мы можем повторять… иногда. Когда захочется, знаешь, не будем ставить правил. — Глупость все это, — Цукишима наконец возвращается в привычное настроение: едва заметная улыбка, спокойное дыхание и, Куроо только недавно нашел, родинка под застывшей бровью. И сразу, как только все незнакомое ослабевает и отступает, дом наполняется жалобным писком, а снаружи все ближе и ближе становятся детские песни и крики. Видимо, мальчишки не поделили очередную хорошую корягу. — Всем мы сразу нужны стали, заметил? — Как и всегда, без нас никак. Невысказанным снова повисает уже очевидное и закрепленное не хуже ржавого гвоздя в стене «а мне без тебя», но это считывается само собой, раз Цукишима первым поднимается на ноги и протягивает все ту же целую ладонь, чтобы помочь подняться. Тецуро мог бы встать и без помощи, мог бы сам протянуть руку по привычке, как очередному нуждающемуся, но сегодня какой-то особенный день… И касаться легко, до стука в двери удается выпить остатки вчерашнего чая, а птенец с рук Кея впервые склевывает маленькое зернышко. — Наверное, сегодня последний день, когда я смогу пойти на поле, — выдает буднично Цукишима, ковыряя ложкой кашу в тарелке со сколами. — Земля начала промерзать, не успею закончить все до конца. — Значит, точно останешься до следующей весны. — Я бы и так остался. Куроо уверен в этом ничуть не меньше самого Кея, но даже такие простые слова делают только начинающийся день еще лучше Хотя, казалось бы, когда у них бывало даже простое «хорошо»? Сплошные странности.