Дом с пустыми руками

Как всегда в дверь стучат робко, привычка осталась еще с не самых лучших времен, и Тецуро как всегда приходится дергать за ручку первым. Холодный ветер тут же забирается в теплый дом, обвивает ноги, благо, носки все еще теплые, а во все еще опухшее после сна лицо снова смотрят десятки глаз. Единственное, что меняется с каждым сезонным похолоданием, это цвет голов, что ровным строем выстроены от порога: вдовы кутаются в уже потускневшие шали, девчонки помоложе в белых-белых платках, как будто сотканных только вчера, и только дети в разноцветных шапочках из, видимо, старых отрезов тканей. И во всем этом почти сказочном цвете на фоне едва заметенной улицы снова чудится что-то такое легкое, нежное, щекотливое и теплое одновременно… Да, с холодами и правда все кажется чуть проще. Счастье уже пришло, добралось из-за леса за ночь по полям и разбитым дорогам и решило остаться на подольше. — Придется подождать пару минут, я вынесу все на порог, — удается крикнуть быстро и снова ненадолго спрятаться в доме, пока все ящики перетаскиваются ближе к дверям, а на пороге раскладывается старый походный стол. Все неподъемное только в первые разы, сейчас тяжесть стала уже привычной, но нарезанное мясо непривычно слишком быстро оказывается у ножек стола, а не в дальнем углу у кухни. Только тогда Куроо замечает чужое, наверное, даже слишком очевидное присутствие рядом. Кей все это время не без очевидных трудностей делал то же самое, тихо двигаясь следом за его шагами. — Зачем таскаешь? Я думал, ты уже ушел. — Мне нетрудно задержаться, чтобы тебе помочь, — выдыхают тяжело, как только первый ящик затаскивается на стол, а куски бережно выкладываются по всей длине. — Тем более, возможно, мне… стоит вернуться к старой форме. Заменить условные гантели, или чем там развлекаются молодые парни, на свернутое в газеты мясо идея бредовая, но Тецуро не позволяет себе в ответ на это ничего больше простой усмешки. Чем бы не тешилось дитя, как говорится… Но в четыре, пускай и неидеальные, руки мясо выходит раздать намного быстрее. Оно перекладывается из рук в руки, пальцы снова и снова соприкасаются на уже успевшей намокнуть бумаге, но всего на секунду, не вызывая ни смущения, ни неловкости, ни даже мелкой дрожи, только безусловное тепло. На Кея смотрят, Тецуро чувствует, уже без подозрений, видимо, доверяют его личному выбору, мол раз кто-то допущен до помощи, значит может и считаться кем-то равноправным не только в доме, но и в пределах поселения, и это по-детски радует. Цукишима здесь надолго, даже если «навсегда» никто, кроме Бога, не знает и дать не может. — Куроо, — окликают с улицы, когда уже почти все куски разложены по рукам, те, что остались, нужно заносить самому, а стол привычно складывается и уже готовится занять свое место за тумбой для обуви. Юми тяжело и серьезно, как и всегда, поднимается на пару ступенек у порога и тянет за рукав своего сына. Парень все так же напуган, словно рассыпал еще один мешок: не пытается даже отвести взгляд от носков сапог и прячет руки даже не в карманах тонкой курточки, а за спиной, как вор, и от этого становится уже тошно. — В словах старосты есть толк, может, труд и правда воспитает из обезьяны человека. — Мам, я- — Молчи, ты и так натворил достаточно, — и где-то внутри так же обрывают маленького Тецуро, которому пришло в голову достать книги с самой верхней полки, а после случайно уронить вазу. Мама, справедливости ради, никогда не злилась так очевидно, не злился и отец… Как будто Бог уберег от ужасов в начале жизни, чтобы отыграться позже, а теперь еще и остановить в одиночку чужое «воспитание» тоже не позволено. — Возьми этих дураков к себе, может, смогут часть забот с тебя забрать. — Их несколько? — Почему я одна за вас прошу?! — Юми уже срывает голос в вопросе и оглядывается назад. Саори стоит позади, даже в паре шагов от первой ступеньки и не без нежности держит за плечо самого старшего из всех детей. Этому мальчишке, наверное, повезло чуть больше с поправкой на младших сестер и совсем младенца-брата, но на его лице все такая же виноватая маска, а пальцы то и дело перебирают распустившийся кончик шарфа. — Иди сюда, вы оба доставили всем проблем. Они еще кое-что хотели тебе сказать, верно? И тишина намекает на какие-то еще слова, но мальчишки жуют одновременно губы и поглядывают только друг на друга, пока не выдают одновременно что-то про извинения, лишние заботы и желание быть полезными. Учили. Заставили выучить и демонстративно сказать, чтобы собственноручно отнять у себя свободное время. Воспитание детей, особенно уже подросших, но еще слишком глупых, чтобы считаться взрослыми, задача сложная, на себя Тецуро ее точно не взял бы. Ответить сразу нечего, пальцы неловко чешут затылок, а в мыслях только возможные самые безопасные пути. К острому, тяжелому, опасному подпускать бестолочей нельзя, матери самые первые взвоют, когда что-то пойдет не так, из простого уже ничего не осталось, холода все-таки… — Не сегодня. Мне надо подумать, что вам дать. — Мы на все согласны, — бубнят дети, правда один парень все же громче и четче. Видимо, в их негласной шайке именно он своеобразный лидер, он же и говорит дальше. — Не у всех еще есть дрова, можем с этим помочь, может стены утеплить или- — Ты не болтай больше, а делай, — Юми напоследок похлопывает обоих и почти силой утягивает Саори за собой обратно к домам. Младенец на руках матери, чуть задавленный свежим куском мяса, начинает противно кричать, ему уже не по душе весь этот холодный ветер и напряжение, висящее в воздухе, и он уж точно не виноват в дурости старших друзей… Нет, почти родни, у них здесь уже одна большая семья. — Вы хотя бы сами понимаете, какую дурость сделали и кого подставили? Вопрос слишком простой, даже очевидный, Тецуро даже знает, что ему на все это ответят, но это всего лишь попытка выкроить чуть больше времени на раздумья о полезности юных рук хоть где-то. Пальцы у них целые, но под свитерами наверняка нет ни мышц, ни упорства, чтобы всерьез помочь, они же все еще дети! Только осознание, что таких же мальчишек приходилось принимать с машин с контузией или оторванными конечностями, ударяет сильнее. Как же этим дуракам везет, Боже! — Задумался? — звучит голос Кея близко, и снова ряды коек, окровавленные бинты и усталость сменяются тишиной, заснеженными ступеньками и запахом трав с чужого рюкзака. Цукишима уже в «походном»: знакомый плащ, рюкзак с выглядывающей из кармана саперной лопаткой, правда руки уже спрятаны за варежками, и только по очертаниям костяшек можно догадаться о пустоте внутри. — Дай хотя бы попробовать… Как вас зовут, мальчики? — Я Такеши, — сразу отвечает тот, что уже осмелел и поднял голову. Глаза у парня бойкие, в самый раз для подвигов, даже если они ограничатся простой помощью нуждающимся. — А он Минато. Вас ведь Цукишимой зовут, да? — Что-то ты и правда болтливый, только не по делу, — усмехается Тецуро чуть грубо, но тут же опускает ладонь на его цветную шапку. Ворс на ней уже не мягкий, рука подрагивает по катышкам, но это как будто мелочь для того, чей отец начал их новый ряд на кладбище с одними и теми же годами смерти. — Если будешь хорошо себя вести, то- — Вы можете сперва отнести мясо по остальным домам, — прерывает Кей мягко, и пока мальчишки не видят, цепляется оставшимися пальцами за Тецуро, ведет по коже до рукава рубашки и вкладывает в ладонь что-то похожее на сложенную бумагу. — Как закончите, вернетесь, и тогда вам уже найдется что-то серьезнее. И как только две цветные головы уносятся с забитыми мясом руками по дороге в сторону дальних домов, наконец наступает очередная тишина. Покой, правда не балует, сбегает сразу же, стоит поднять руки и развернуть сложенную вдвое бумагу. — Зачем сейчас? — Ответ на твое утреннее откровение, — выдыхают тише обычного, и нежность, едва поселившуюся внутри, даже не сумев разрастись под давлением бездушных печатных букв. «Задание» Цукишимы оказывается имеет сроки, руководство рассчитывало закончить с полями до конца года, но между строк холодным намеком протянута одна простая мысль — как только страна перестанет нуждаться в его умениях, «курс восстановительной терапии для ветеранов» начнет действовать. Куроо знает, что это прямое уведомление о намерениях, помнит громкие слова из писем сверху, что приносились прямо к госпиталю через руки десятка почтальонов, чует, что годовщину справить как следует просто напросто не дадут… — Раз ты все и так знаешь, решил показать все письмо целиком. И если хочешь чтобы я остался, придется- — Спрячу. — Они будут искать любые следы. — Значит спрячу в могиле, а после откопаю собственными руками, — злость на судьбу множится, заставляет скомкать бумагу и бросить ее в сторону короба с мусором. Лицо у Кея, он замечает, уже совсем нерадостное, скорее усталое и обреченное, от этого становится только хуже. Разве у них нет выхода, кроме как молиться? — Остальных убедим соврать, не станут они искать того, кто умер, верно? — Тебя съест совесть, когда сверху услышат, что ты пошел на такой обман. Я и правда твою душу мараю, как и все- — Заткнись уже, дурак, — шипит Куроо, но руки все же не касаются ни запястий, ни плеч, ни шеи, ни волос. Злость всего лишь сжимает кулаки, но не вторгается в чужую безопасность. — Иди доделывай свои поля, а все это даже вслух не говори. Я сам решаю, что делать, и сам за это буду отвечать. Хватает секунды, чтобы щеку обдало теплом, а на скуле остался чуть влажный след от губ. Все тут же остывает, возвращается в состояние если не покоя, то хотя бы искреннего самоконтроля, а лицо розовеет так же стремительно, как учащается пульс. — Это… было лишним? — шепчут так же неловко, и в ответ Тецуро способен только помотать головой. Даже смотреть в лица друг друга теперь снова волнительно, и единственный допустимый контакт — так же быстро и глупо ткнуться губами в чужую щеку, чтобы после снова спрятаться за слишком интересными рукавами домашней рубашки. — Иди, Кей. Со всем разберемся, ты же знаешь. И в этот раз пейзаж перекрывает не крик детей или темные платки вперемешку с детскими шапочками, а только капюшон темно-зеленого плаща и выглядывающая из кармана и подпрыгивающая каждый шаг саперная лопатка. Только дурак будет ждать, пока они скроются из виду за дымкой утра, но и Тецуро, видимо, уже умным считаться не может.