Дом с пустыми руками

Внутри все и правда по-своему празднично: столы, забитые нехитрой едой и самогоном, растянулись сквозь комнаты дома старосты, голоса всех женщин с деревни и лепет детей, даже знакомое фото Рэй с черной полосой в рамке нашло свое место у красного угла, а от накопившегося тепла чужие очки сразу запотевают, вызывая смешки у самых маленьких. Куроо едва сдерживается, чтобы не усмехнуться вместе с ними, но вовремя останавливает глупый порыв и занимает руки своими пуговицами. Кею он не помогает, только внимательно следит за тем, как три пальца, пусть не сразу, справляются с петлями. Наконец ватники занимают свое место в общей куче шуб и уже постаревших шинелей, и Куроо протискивается к оставшимся свободным местам у самого окна. — Ты скажи, что будешь, я достану, — говорится невзначай, пока на одной тарелке на двоих по воле Куроо оказывается немного печеной картошки вместе с кусочками, если глаза не обманывают, свинины, маринованная капуста и, куда ж без этого, целое блюдце кутьи вместе с парой пирогов. — Давно, наверное, такого не ел. — Надо научиться готовить что-то сложнее супов и круп, — но сразу видно, что от разнообразия в чужих глазах поселился огонек, и Кей первым делом неловко стаскивает со стола пирог. — Ешь уже, не бойся. Тецуро буквально чувствует чужое сомнение, как будто после первого укуса жизнь разделится на до и после, но все же спустя пару мгновений Цукишима вгрызается в аккуратно сплетенный хвостик пирожка, и в следующую секунду чужие глаза блаженно закатываются. Кажется, момента лучше за сегодняшний день уже не случится, и Куроо уже без стеснения смеется. — Мы много налепили в этот раз, — подает голос женщина с противоположной стороны стола и пододвигает к ним ближе целую тарелку с такими же пирожками, — так что не стесняйтесь. Куроо, ты тоже уже возьми что-нибудь. Ему уже для удовольствия нужно не так много: наспех закинутые в рот пара перепечей и рюмка самогона, которая так долго ждала его, что успела нагреться. Вкус во рту смешивается, грибы и знакомый домашний сыр Натсу тут же обжигает почти противная горечь алкоголя. Все лицо тут же морщится, а маринованная капуста находится почти на ощупь, чтобы добросить ее в рот и смазать все лишнее приятной кислинкой. Слишком колючей вышла самогонка, похоже на намек, что пить стоило только всем вместе, благо, староста уже поднимается со своего места, готовая дать первое слово. Она все так же неторопливо обводит взглядом всех, до кого может дотянуться, немного дольше положенного задерживается на жадно жующем пирог Цукишиме, но все же, откашлявшись, начинает: — Сегодня особенный день, еще более особенный, чем в прошлом и позапрошлом году. Не думала, что может быть хоть что-то лучше, чем мир, но судьба наконец дала нам всем покой за душу Рэй, — на имени внутри все же что-то отозвалось, сжалось и одновременно с этим потянулось в сторону уже заметенной могилы, к красному лепестку рядом с белыми-белыми хвостиками кружевного платка… Все же Куроо не совсем безнадежен, видимо, ему просто нужно больше времени на осознание. — Она, как и мы все, потеряла многое, и в нашей памяти она должна остаться той, которую мы видели еще до войны. Ее нужно помнить, как и всех остальных, и вместе с ней сегодня на тот свет ушла последняя боль… Помянем сперва. Тишина дома тут же разрушилась звоном стекла друг о друга, даже дети по-взрослому тянут к общему действию свои металлические кружечки, и Тецуро проходит по соседкам, пока не чокается с каждой, напоследок замирая у рюмки Кея. Тот уже поднял руку, как будто готов не выпить крепкого, а спрыгнуть с парашютом, поэтому приходится пальцами чуть задержать чужие и с тихим «давай вместе» выпить снова. Что ж, в этот раз полегче, чего не скажешь по лицам вокруг. Наверное, у правила не пить без большого повода все же есть минусы. Кто-то снизу ловко дергает за штанину, копошится так, что скатерть поднимается сама, а из-под нее выглядывают три румяных лица: две девочки не старше семи, похожие друг на друга настолько, насколько могут быть похожи погодки, и мальчик. Последнего, правда, тут же заливает краской, с губ срывается короткое извинение, и Минато почти сразу пытается вернуть сестер обратно под стол. — Ты чего? — спрашивается как будто само собой, но в ответ уже никаких побегов, только замершее выражение смущения на все еще юном лице. Благо, Кей расколдовывает мальчика легким касанием к ладони и вкладывает печень между пальцев. — Извините, правда, я- — Поделись с девочками, пока будете играться, — тон у Кея выходит сладкий, почти заботливый, и его наконец хватает, чтобы Минато натянул еще более неловкую улыбку и снова спрятался под столом. — Ты его запугал. — Я просто сразу дал тяжелое задание, — но за это почти не совестно. Столы все так же гудят болтовней, с разных концов снова и снова просят тишины для тостов, пьют и опять прерываются на разговоры, как будто раны все еще свежи, а грусти слишком много для «светлой даты». Они единственные, кто молчат, даже не порываются забрать время у чужих историй и слушают каждую, кому хочется сказать пару слов. И все о любви, о далекой, больной, но вцепившейся в душу любви, которая умрет только вместе со всей деревней. Кто звенит медалями в руках, вспоминая подвиги мужей, кому достаточно одного имени, чтобы расчувствоваться, в чьи слова влезают дети, заведенные в последние дни коротких отпусков… — Если бы тебя не стало, я бы точно вспомнил о тебе сегодня, — шепотом звучит у самого уха, и от Кея это звучит по-особенному искренне, как будто клятва в такой же верности, что и у всех местных со своими мужчинами. — Если бы мы встретились раньше, конечно. «Если бы»… На слова тратиться не хочется, тем более Синобу снова находит силы продолжить тост, и ладонь находит чужую целую руку. Пальцы у Кея всегда холодные, кожа сухая, и сжать их кажется чем-то важным, немым признанием в ценности друг друга. Хорошо, что мины остались здесь, и он приехал. Хорошо, что зима наступила быстро, и Цукишима останется. Все хорошо, если вместе. Наконец спустя пару часов почти все дети, разморенные теплом и долгой игрой, заснули в единственной комнате, куда не дотянулось застолье, про всех, кому стоит вспомниться в годовщину вспомнили, а самогон успел впитаться достаточно, чтобы и грусть, и радость вытеснила тоска. — Тецуро, — староста все так же собрана, но даже в ее лице читается пьяная легкость, редкое событие. Она отлучается до шкафа, где хранит все памятные вещи мужа, и вытягивает давно знакомую гитару. — Сыграй нам что-нибудь. — У нее же колки заело еще в прошлый раз, помнишь? — Не так важно, мы даже не заметим, — она настойчиво тянет руки через опустевший стол, и выбора не остается, приходится поддаться и попытаться хотя бы немного исправить расстроенные струны. Даже самому глухому станет ясно, что играть невозможно, третья струна почти болтается, из звуков выдавая только противные витания… — Ну что там? — Да не сыграть ничего, ее затягивать надо- — Дай я посмотрю, — Кей вмешивается почти бестактно, но забирает гитару с осторожностью. Ему она точно к лицу, даже то, как он всматривается в гриф и колки, вызывает восхищение, а когда струна все же натягивается спустя пару капель собранного с картошки масла, сердце и вовсе топит от восторга. Остальным эта эмоция тоже передается, с ближайших скамеек слышатся даже ленивые хлопки, и Куроо остается демонстративно отсесть чуть дальше, чтобы гитара поудобнее устроилась в чужих руках… Правда Цукишима вертит ее еще пару раз в попытке приловчиться зажимать аккорды тремя пальцами, но сдается, перебрасывая гриф на другую сторону. — Я давно ничего не играл. Невысказанное «с тех пор, как потерял пальцы» висит над их головами, но не обрушивается. Первые звуки музыки, пускай и неловкие, все же смягчают настроение. — А ты песни знаешь? Что вы там обычно пели? — Натсу подсаживается ближе, утягивая за собой и остальных подруг с конца стола. — Вы же пели? — Этим обычно занимаются простые солдаты, у нас такого почти не было. Капитан как-то говорил, что музыкой можно потерять нужный слух, и тогда сразу подорвешься. — Почти? — единственное, что выцепляется из рассказа, и Тецуро видит, как в уголках чужих губ собирается старая обида и боль. Ее видеть остальным необязательно, точно не сейчас, и ладонь по-дружески перебирается на плечо Кея не с утешением, но с пониманием. Этого хватает, чтобы вырвать из воспоминаний и снова встретиться взглядами. В этот раз Куроо почти сразу улыбается. — Сыграй одну какую-нибудь, а я дальше подхвачу. И засомневаться бы, почувствовать вину за такое очевидное вынуждение, но пальцы Цукишимы все же складываются в первый аккорд, и вместе с ним где-то в глубине воспоминаний расцветает ночь, небольшая скамейка с видом на лес и прокуренный голос водителя, которому каким-то чудом оставило в живых после подрыва. Он с перемотанной головой слюнявит сигарету (самую настоящую, такие только из города и привозили), пока настраивается, а как только проводит по струнам, так сразу звучит не хуже певца по дохлому радио. И с новой рюмкой стало еще лучше и спокойнее. Хочется верить, что тот веселый дядя нашел свой конец в самом хорошем из всех возможных месте, а пока Кей начинает уверенно петь, чисто попадая по давно знакомым нотам: — Погасли свечи, и ночь в окно твоё войдёт, В тот лунный вечер ты знаешь, что она придет Промчались годы бездумья, радости, и вот Погасли свечи, теперь пришёл и твой черёд Холодным взглядом глядит она в твои глаза, Она здесь рядом, а ты лежишь и ждешь, дрожа Неслышным шагом она тихонько подойдёт, Ничто на свете тебя от смерти не спасёт.