Дом с пустыми руками

Из дома старосты они выбрались последними, когда небо уже начало медленно светать. Дети, что постарше, давно спят, сладко посапывая на паре сдвинутых кроватей в свободной комнате, что помладше — унесли на руках по домам повеселевшие матери, а уж все «взрослые» с захмелевшими улыбками сумели распрощаться, только когда столы опустели, а все скамейки снова разобраны. Праздники у них все же дело важное, пускай и редкое: никаких нервных морщин, никаких слез и сожалений, одни разговоры и хохот, который до сих пор отдается эхом где-то в голове. И Куроо тоже пьян. Не так сильно, чтобы не суметь устоять на ногах или забыть свое имя, скорее до сладкой тяжести во всем теле, и всунутые старостой напоследок пироги ощущаются чем-то вроде маленьких гирь. Они вкусные, жирные, манящие, совсем как… — Тецуро, — зовут негромко, и приходится остановиться на середине дороги до дома. Обернуться на Кея всегда просто, как на знакомое чириканье птенца, но в этот раз напротив в легкой метели, с румянцем и тяжелым дыханием кто-то другой. Обычный Цукишима вряд ли стал бы подходить вплотную без стеснения, не хватило бы у него смелости упасть прямо в обьятия и не было бы столько дурости, чтобы утащить за собой вниз до ближайшего сугроба. Всего секунда, и волосы снова все в снегу, а на грудь давит чужое тело, и что-то подсказывает, что это не самое важное. И это даже пьяная голова умудряется понимать! — Просто хочу, чтобы ты был близко, — говорит Кей без всякого стеснения и ладонями обводит швы ватника. Они наверняка шершавые, старые, немного дырявые, но это такие мелочи, если ткань стягивает объятиями. — Ты просто в стельку, да? — слова выходят с усилием, буквы тянутся и путаются, как длинные шнурки, но это вызывает только взаимный тихий смех. — Ты тоже пьяный. — Я?.. Да ни ра-азу! — Вижу-вижу, и не воняет от тебя самогоном тоже. Куроо, наверное, впервые чувствует себя слабее, ведомым, чертовски подчиненным кому-то напрямую, и это даже приятно. Была ли хоть мысль, что он будет однажды валяться в снегу, как ребенок? — Мы, если так останемся- — Я, кажется, понял, почему меня тянет к тебе, — звучит уже серьезно, без запинок и даже намека на опьянение. Неужели Кей готовил речь заранее? — С тобой безопасно. Ты всегда рядом, знаешь, со мной, с деревней, с детьми этими… Совсем не так, как было раньше. — Но я не- — Не перебивай, — в лоб неожиданно прилетает легкий удар, но в следующую же секунду чужой нос робко трется о бьющуюся венку на выглядывающей шее. — Ты просто… Мне плевать, что будет, но я уже не знаю, как быть в одиночку даже эти пару дней. Так вот в чем дело… — Я же вернусь, — Куроо без всякого стеснения сжимает Кея до хруста ребер, а губами почти привычно тычется в спутанные волосы у виска. — Ты ведь сам хотел, чтобы я поехал в город. — Хотел, но без тебя дом будет другим, — и в этом шепоте вся суть, вся жалобность, застоявшаяся под серьезной жизнью. — Что привезти тебе? — Себя. — Ну я же серьезно спрашиваю! --и голос почти детский, канючится легко и бесстыдно, а в следующую секунду все снова тает в легких смешках. От ветра и снега все же мерзнут руки, и ладони сами собой поднимаются с лопаток до чужих румяных щек. Что-то в голове нашептало, что Цукишима теплый, да и раз он успел потереться жалобно, то и Тецуро имеет право на шалости. Щеки и правда теплые, кожа почти сухая, пальцы чуть сбивают очки с чужого носа… Никто даже не успевает понять, что произошло. Просто теперь греет не ватник или чужая кожа, а влажный след в уголке губ, оставленный легким чмоком. Все сразу становится слишком жарким, неловким, а с неба перестает идти снег, как будто Богу такой греховный вид пришелся не по душе, но Тецуро смотрит строго в чужие глаза. Во взгляде нет ни сожаления, ни страсти, да и ужасно пьяным его не назвать. Единственное, что способен считать Тецуро четко — нежность, и ее так много, что хватает затопить все сомнения. — Прости, мы говорили, что можем делать это, как близкие- — Вот как я тебя надолго оставлю, — вырывается усмешкой, и Куроо тут же тянет Кея за плечи плечи на себя, буквально вбиваясь губами в чужую щеку. Раз они и правда договаривались, что это для них допустимо, почему бы не последовать собственным глупым желаниям? — Не могу уже тоже. Требуется всего пара мгновений, чтобы смущение все же нашло путь наружу. Оно вынуждает отвернуться, найти щекой ближайший снег в попытке сбавить жар и… зажмуриться. Не может все быть так просто и так близко, точно не с ними, и даже самогонку не назвать главным поводом, но сердце недвусмысленно рвется наружу, ровно в чужие руки. Ну разве не глупость? — Ты это… Я не с подтекстом, если что. — Да, я… сам все понял. Спросить бы про холод, про зиму, предложить бы пойти домой и засесть в бане до рассвета, чтобы точно отогреться, и еще с десяток вариантов, да только всякая попытка сыграть в «нормальность» даже в мыслях терпит крах. Все сегодня слишком странное, чтобы пытаться выцепить суть, поэтому тишина тянется все дольше и дольше. Наконец, когда мороз все же пробирается слишком глубоко, а тело затекает под чужим весом, Куроо старательно аккуратно переворачивает Кея в сторону. Самому подняться оказалось нетрудно, устоять на ногах тоже, а вот вытянуть все еще крепкое тело из сугроба уже задача сложнее. Благо, они все еще могут понять друг друга без слов, поэтому остается немного постараться и все же не отпускать чужую руку до самого дома. Так теплее, по крайней мере, это все еще хорошее оправдание. Солнце тем временем уже почти выбралось на небо, рассветные лучи встречают внутри дома даже раньше, чем жалобный, но требовательный писк птенца. Спать осталось совсем немного, тем более если Куроо и правда решился поехать вместе с Бокуто до города, но кровать старательно игнорируется, а руки занимаются остатками крупки. — Дрова прогорели, холодно будет спать поодиночке, — выдает Кей почти незаметно под скрип затвора печки, и это звучит как намек, который слишком долго доходит до расслабленного сознания. Птенец шоркает клювиком по ложке с крупой, почти доедает весь свой поздний ужин, а мысли все никак не свяжутся во что-то стоящее, и тогда в сторону Тецуро просто летит еще более неловкое, чем раньше: — Пустишь к себе на кровать на одну ночь? Спать все равно недолго, завтра же- — Оставайся, нечего в принципе на матрасе на полу валяться. — Я все еще помню, что ты можешь, Тецуро, не забывай, почему мы спали раздельно. — А я с того момента не дал ни одного повода сомневаться в себе, так что давай без этого. Новый взаимный взгляд в этот раз чуть щекотливее, немой спор без веских аргументов и какой бы то ни было пользы, но Кей все же сдается. В печи оставлен огонь и новые дрова, птенец со спокойной душой снова упал на подстилку корзинки и, видимо, заснул, поэтому и им пора оказаться под одеялом. С непривычки колени снова сталкиваются, а оказаться уже без одежды почти нос к носу еще более волнительно, чем прежде. И все же, противиться желанию быть ближе, прижать к груди посильнее и снова вдохнуть запах дома с чужих волос, просто невозможно. — Завтра все же скажешь, что тебе привезти, — шепчет напоследок Тецуро сквозь полудрему, и Цукишима в ответ на это только сильнее трется носом о его грудь. Это всего лишь один дурацкий вечер, оба просто пьяны… но даже если это бред, жалеть о нем точно некому.