Дом с пустыми руками

Тецуро точно видел сон: что-то легкое, красочное, по-домашнему близкое, но такое далекое сейчас, что не запомнилось четким образом, только сладким чувством ностальгии. Единственное, что задержалось в голове, — запах свежей клубники и тепло губ на лбу, которое, видимо, было достаточно долгим, чтобы сохраниться… И он знает, что чудо могло бы длиться еще долго, но все медленно растворяется в пустоте, и вместо свиста ветра откуда-то снаружи доносится противное пищание. Оно долгое, почти бесчеловечное, и с каждым приближением к нему сознание возвращает и противный холод с остывшей половины кровати, и нарастающую боль в голове. Возможно, много пить и правда не стоило. А писк все не прекращается, птенец, окрепший на постоянной кормежке, уже не просит, а требует новую порцию еды, и Куроо почти находит силы соскрести себя с кровати. Это «почти» останавливается в последний момент, когда до ушей доходит шепот ругательств и звон ложки о посуду. Спустя пару секунд наконец горлица молчит, вернее теперь только скребется клювом, что тоже, черт возьми, чувствуется громким, но уже не так сводит с ума. Кей очевидно уже давно встал, но почему-то не поднял его следом. — Сколько время? — собственный голос хриплый, как будто сугробы и сухой воздух в доме все же сумели одолеть. Куроо еле-еле поворачивается на бок, пытается в размытом мире найти или корзинку, или худую фигуру в знакомой одежде, но глаза все еще слипаются. За секунду, на которую все же удалось разлепить веки, ничего, кроме утреннего солнца, разглядеть невозможно, и он просто сдается. — Скажи, что- — У тебя еще есть время, поспи. — Надо… Слова не успевают собраться в протест, Куроо слышит приближающиеся шоркающие шаги, а после и чувствует прохладу ладони у себя на лбу. Рука задерживается ненадолго, спустя пару мгновений все же толкает обратно на спину и подтягивает одеяло до подбородка. Странно, но такая забота и правда разморила, все снова затихает, а сон возвращает недавнее тепло и спокойствие. Больше нет снов, только простая темнота, которая заканчивается слишком быстро от новых звуков «снаружи». В этот раз нет мучительного писка или скрипа, всего лишь человеческий шепот, который то ли нарочно, то ли нечаянно включает в себя все манящие слова. Мясо… Город… Его собственное имя… И если голос Кея вычленяется без проблем, то вот второй, хриплый, но задорный, не находится в памяти так просто. Гадать нет смысла, приходится наконец отбросить лень и боль в сторону, подняться на руках на кровати и через силу разлепить глаза. — …так я говорю, пора ехать дальше, у меня помимо вашей деревни еще дела есть, а он спит, — Бокуто без стеснения черпает ложкой снова и снова кашу, по всей видимости приготовленную совсем недавно, пока Кей неловко, или так только кажется, сидит напротив, сжимая знакомую кружку. — Ты его будить боишься что ли? — Нет, просто у него вчера был тяжелый день, и- — А у кого дни не тяжелые? — чужой голос полон усталого возмущения, но его задавливают новые ложки, а после и торопливые глотки чая. — Давай так, я жду его еще десять минут, а после- — Не знал, что ты бываешь таким занудой. Куроо наконец подает голос и поднимается на ноги. Остатки боли в голове норовят завалить обратно, без одеяла голой груди слишком холодно, но дойти до стола все же необходимо. Как минимум, тело просит пищи, а желудок вот-вот завоет на весь дом. Стоит признать, что Бокуто смягчается, как только Тецуро садится рядом, но сразу следом летят не самые теплые слова: — Ты сбиваешь мне график, и тебе не стыдно. Нет, ему стыдно, еще как, но что-то подсказывает, что без этой продленного сна восприятие мира легко могло бы пошатнуться, а все впечатления от города смазались бы в одну склизкую кашу. Благо, каша на завтрак совсем не такая, непонятно как, но Кей научился варить сладко и даже без комочков. — Дай мне десять минут сверху положенного, я вчера не собирал вещи, а- — Я все сложил, — твердо подает голос Кей и кивает в сторону бывшего саперского рюкзака, что устроился прямо у входной двери рядом с новыми коробами с мясом. — Там все, что нужно на пару дней, туда же положил вчерашние пироги. — Цукишима, ты не как мужик, а жена несостоявшаяся. Усмешка Бокуто забавная ровно до того момента, пока взгляд не возвращается к Кею, и только слепой не заметит напряженные желваки и сжатые в кулак оставшиеся три пальца правой руки. — Если для вас это не «по-мужски», то мне жаль вашу настоящую жену. — А она тут при чем?! — При том. Это просто вещи, а вы наверняка- — Старина, подожди снаружи, я быстро соберусь, — приходится встрять, демонстративно подняться и уложить руку на плечо Цукишиме. Вряд ли этого было бы достаточно с кем-то еще, но Кей покорно замолкает, и Бокуто на это только криво усмехается. С хлопком двери ладонь наконец расслабляется, но кончики пальцев все же чувствуют оставшееся напряжение в чужих плечах, и это не просто мелкая обида. — Он просто не знает, — рука перемещается на светлые волосы, гладит со всей нежностью, которая только может быть в еще не до конца проснувшемся теле, но Цукишима не оттаивает, все так же сжимает челюсть. — Для него все это… непривычно. Ты же знаешь, что- — Да, я уже слышал это и не раз. Я не мужчина, если я забочусь, если я слежу за своей одеждой, если меня… — голос затихает так же быстро, как и вырвался. Они оба понимают, что подразумевается в продолжении, но Кею сказать вслух о прошлом не позволит боль и страх, Тецуро — банальное уважение. Остается без слов опуститься снова на стул, обвить руками чужие плечи и вжать в себя покрепче, чтобы через кожу, через касания, даже через дыхание передать очевидное. — Ты мужчина уже потому, что у тебя есть член. — Как будто это оправдывает- — Нет, ты дослушай до конца, — Куроо слегка хлопает по чужому плечу, но тут же гладит по складкам домашней дырявой рубахи. — Полно тех, кто не мужики не разу, хотя и выглядят как надо. Мужчиной делают поступки, и самое мужественное ты уже сделал для меня, когда рассказал все, как есть, когда прощал, когда к детям был нежным… А Бокуто дурак, ты же видишь, он ничего дальше своего руля и дома и не видел. Усмешка. Всего одна горьковатая усмешка, и ее хватает, чтобы понять главное — его услышали, даже чуть-чуть поняли. Куроо буквально чувствует, как плечи расслабляются, челюсть теперь не вжимается в верхние зубы и всего лишь щекочет еще голую грудь. Можно ли добиться большего, когда у них осталось совсем мало времени? — Я пошарился по твоей части шкафа, чтобы все собрать, — выдает неловко Кей, оставшимися пальцами вырисовывая круги на лопатке. Только сейчас до Тецуро доходит, что ногти у него всегда ровные, как будто подпилены совсем недавно. Тоже «не по-мужски». — Белье в самом низу, дальше шарф с варежками, еще положил блокнот с карандашом на всякий случай, чтобы- — Спасибо. — Не за что. — Есть за что, — запирается шепотом вместе с новым касанием щеки, и это уже точно стало их приятной традицией. — Наверное, у меня осталось что-то вроде пяти минут. — Поторопись, тебе точно стоит умыться перед дорогой. Снова приходится раскрыть руки и разойтись по разным углам. Куроо наспех смывает с лица остатки сна, впутывается в самый нормальный из всех оставшихся свитер и брюки, даже теплые носки надевает единственные недырявые, а Кей как будто только и ждет, чтобы всунуть рюкзак в чужие руки и поправить все еще мокрый со вчерашней ночи воротник ватника у порога. Тишину перед разлукой Тецуро терпеть не может еще с самого начала войны. — Ты спрашивал, что привезти, — все же Кей смелеет и смотрит прямо в глаза. — От прошлого варианта не отказываюсь, но я бы хотел… чего-нибудь сладкого. — Клубнику? — подбрасывает на ходу идею недавний сон. — Да, было бы хорошо. Где искать зимой клубнику, представить невозможно, проще было бы отшутиться, попросить сменить желание, но Куроо просто улыбается в последний раз и выходит на улицу. Прощаться не хочется, это всегда про что-то долгое и опасное, точно не про пару дней в разлуке. Снаружи уже морозно, тропинки снова успело замести метелью, но теплом теперь веет не только от стен дома, но и от грузовика, что пыхтит темными газами, кажется, на всю улицу. — Странные вы, — фырчит Бокуто, отбрасывая в сторону фильтр сигареты и забирается в кабину. — Как любовнички возитесь друг с другом. — Заткнись, поехали уже.