Дом с пустыми руками

— Старина, подъем, доехали. Как и было обещано, будят уже во дворе дома, и Бокуто не разменивается на нежности, трясет за плечо, как какую-то тряпичную куклу, а после и вовсе запускает холодный воздух в прогретую кабину. Должно быть, ему уже не терпится вернуться домой, и только это странное чувство заставляет оторвать голову с кресла и напоследок зевнуть. Городская зима, сразу видно, совсем не та: места для стоянки выкопаны из общих сугробов, тротуары, видимо, метутся каждый день, раз уровень с дорогой не так уж и отличается, да и к перекладинам, где наверняка каждый день выбивают ковры, ведут ровные тропинки, и все это у непримечательного двухэтажного дома. Здесь тоже легко знать всех соседей, раз делишь с ними почтовые ящики и очевидные клумбы под окнами. — Чего встал? Идем уже, — зовет Бокуто нервно и с намеком кивает в сторону одного из двух подъездов. Кажется, еще секунду чужая голодная душа не вытерпит, поэтому Куроо судьбу не испытывает и почти бежит до открытой двери. Как и ожидалось, внутри сыпется штукатурка, сложенные под лестницей детские санки забаррикадировали двери в котельную, а в общей полутьме мигают красные лампочки счетчиков электричества. — Нам выше? — голос все еще с остатками сна, и хочется тут же откашляться. — Надеюсь, мое вторжение к вам хотя бы согласовано. — Я набрал жене по телефону в последней деревне, — Бокуто буднично, как будто здесь и связь в каждой квартире, но быстро считывает недоумение с лица Тецуро. — Не подумай, у нас соседи урвали домашний телефон у знакомых за нормальные деньги. Академикам, говорят, их просто так выдают, вот и пользуемся, когда приспичит. — Удобно, наверное, не письма по неделям ждать. — И не поспоришь. Чужие руки шарятся по карманам, пока не находят связку ключей, а после и подкручивают лампочку на общей площадке. При свете общая зона кажется уютнее, заставляют улыбнуться рисунки мелками на масляной краске стен и пожелтевшие обьявления с красноречивым «Соседи!»… В этом есть свой недоступный шарм, от которого приходится отмахнуться с щелчками замка и выбравшимся ароматом горячей еды. — Я дома! — только и успевает крикнуть, и то вполголоса, Котаро, как из ближайшей комнаты вырывается напряженный детский плач, перебивающий бытовой шум откуда-то из глубины квартиры. — Он снова горланит целый день? — Сам не кричи, а сейчас выйду. Куроо успевает стянуть ватник с обувью, поправить волосы и от души вдохнуть теплый запах живого дома, пока в коридоре не становится тесно. С появлением в узком проходе молодой девушки с все еще повизгивающим белым свертком приходится отступить к двери и прижаться, оставляя место для приветственного поцелуя. Это даже немного смущает с непривычки. Должно быть, именно такими и будут последствия от почти отшельнической жизни без семьи в деревне — простая романтика кажется чем-то особенным. — А вы Куроо, верно? — звучит почти сразу, и только сейчас эту женщину удается разглядеть чуть лучше: простое домашнее платье, вместе с ребенком руки заняты кухонным полотенцем, волосы собраны в неаккуратный хвост со свисающими прядями у челки, а под глазами очевидные синяки, да и улыбка тоже отдает усталостью. — Рада наконец познакомиться, Котаро много рассказывал о вас. — Надеюсь, только хорошее. — В большинстве случаев. Но даже усталой эта женщина не теряет чувства юмора, и это очаровывает. Ребенок с этим, кажется, тоже согласен, раз с новой силой воет в плечо матери, поэтому приходится все же сдвинуться с коридора и медленно перейти в сторону кухни. На плите очевидно суп, рядом тушится мясо (видимо, очевидные плюсы замужества), а чайник вот-вот закипит, поэтому Бокуто открывает ближайший шкаф и вытягивает сперва кружки, а затем и чай. — Хана, а где сахар? От такой наивности немного щемит сердце, но хочется сразу оправдаться, мол водитель большую часть жизни в дороге, а дом остается на терпеливой жене, но что-то внутри все же замерзает. Кей точно знает, что где лежит в их доме… И сравнение быстро приходится смахнуть, совсем неравноценное оно. Смущает еще сильнее только то, как вернувшаяся уже с пустыми руками Хана без лишних слов указывает на сахарницу, стоявшую все это время на столе. Благо, Бокуто в ответ хохочет. Большего и не взять. Волшебство на кухне продолжается несколько минут, за них на столе успевает материализоваться и три тарелки горохового супа, и маринованные огурцы из только что открытой банки, и порезанный очевидно нервно хлеб… — Вы присядьте, сами поешьте, — Куроо наконец останавливает женское шебуршание по запасам банок, но действует это не сразу. Видимо, с непривычки брови Ханы ползут наверх, но застывают всего на мгновение, в следующую же она наконец занимает пустующий стул и берет в руки ложку. Ее муж к этому времени уже справился с половиной тарелки ужина и увлеченно жует кусок хлебной корки. Первую ложку Тецуро смакует от всей души. Все же их попытки мужскими руками создать что-то сьедобное не сравнятся с горячей домашней едой, с этим наваристым бульоном, который наверняка уже доведен до идеала пробами рецептов… Да вообще не сравнятся ни с чем серьезным, поэтому, стараясь сдержать восторг хотя бы немного, руки снова и снова зачерпывают суп, а зубы почти не жуют ни мясо, ни проваренную как следует крупу. — Ты как оголодавший, — Бокуто усмехается с противоположной половины стола и с короткой благодарностью поднимается из-за стола. — Пойду поиграю с малым, вдруг еще забудет, как его отец выглядит. Тецуро не может сдержаться, чтобы не проследить за чужими действиями, и шаги теряются за поворотом в комнату, а пустая тарелка остается в раковине. Судить не хочется, да и кто он такой, чтобы вмешиваться в семейный быт, но где-то в другой вселенной ложка с остатками жира бьется прямо по чужому лбу. — Это очень вкусно, — звучит запоздало и жалко, но стоит только повернуться, все становится еще хуже. Хана как будто не слышала ни благодарности, ни комплиментов стряпне, вообще ничего, кроме скрипа металлической ложки о дно тарелки, и с пустым взглядом продолжает поглощать, как какой-то безвкусный паек, свою порцию. И Куроо знает, что это, пусть и видел урывками во время «выходных» госпиталя, знает и то, его сочувствие может сделать только хуже, но ладонь все же аккуратно устраивается на чужом плече. — Вы в порядке? — Не знаю… — выдыхается сознанием как будто из другого мира, но уже через мгновение оно возвращается в реальность, женское лицо тут же растягивается в удивлении и медленно розовеет. — Вы что-то спросили? Остатки врачебного мышления тут же заполняют бланк со всеми симптомами, осматривают еще раз черты лица и заполняют большими буквами строку диагноз. «Материнской усталости», как официального определения, ни в одном учебнике нет, да и никакой врач такого всерьез не напишет, но человеческое определение, должно быть, сформировалось уже давно. — Я сказал, что вы можете доедать, а после я вымою посуду. — Нет, вы что, гостям не принято, — причитает Хана и виновато тянет губы в наигранной улыбке, пусть и выходит паршиво. — Я сама, сейчас только- — Лучше посидите и отдохните. У вас, наверное, давно не было на это времени, — отвечает Куроо настолько мягко, насколько вообще может себе позволить в чужом доме, и руки Ханы все же спокойно отдают пустую тарелку спустя минуту. Жаль только, что в момент, когда включается теплая вода, чужая душа тянется к привычному темпу и так же торопливо норовит убрать все лишнее со стола и стереть крошки с выцветшей скатерти. Он не противится. Он все еще гость и бесправный наблюдатель за налаженной системой. Может, и эта мелкая помощь успеет испортить общий механизм, встрянет между шестеренками и- — Слышала, что у вас там, в деревне, полно женщин, — шепчут за спиной как будто виновато и спешат поскорее сбежать в комнату, бросив напоследок что-то ценное между строк. — По вам это видно.