Дом с пустыми руками

Квартира затихла спустя час после ужина. Бокуто первым ушел в сторону спальни и почти сразу отключился, непривычно похрапывая, Хана выключила свет, как только младенец перестал недовольно хныкать, и Куроо остался наедине со скрипучим гостевым диваном. В гостевой комнате все «как у всех»: на полках рамки с черно-белыми фотографиями, ножки дивана то и дело трут успевший выцвести ковер, а за стеклянными дверцами шкафа ряды книг, и хочется верить, что хотя бы раз каждую из них с вниманием прочтут. Но что-то щекочет внутри от осознания, что это «нормальное» на самом деле чужое, и Тецуро в него не вписывается, как и не влезает на диван. Стопы вынужденно свисают с подлокотника, пахнет от постельного белья совсем не хозяйственным мылом, да и за окном шумит какая-то жизнь, слышен редкий шум мотора вперемешку с шипением репродуктора… А деревня бы молчала, максимум — Кей дышал бы слишком тяжело в кошмаре или птенец недовольно запищал бы раз в ночь. От этого не спится, остается только терпеть с закрытыми глазами и сжимать нервно края одеяла. — Черт, — шипит себе под нос Тецуро спустя несколько десятков минут и садится, спуская ноги на холодный пол. Нет ни быстрого снотворного, ни даже свободного доступа к успокаивающему стакану теплого молока, только противное осознание, что в одиночку спать теперь особенно тяжело. Уже тянет обратно. Тянет забраться под одно одеяло с Цукишимой и… как будто ничего больше. Душа подсказывает, что даже этого хватило бы, чтобы успокоиться за секунду, но приходится подняться на ноги, найти наощупь тапочки и неслышно добраться до противоположного конца комнаты. Самокрутки и спички в рюкзаке сложены так же аккуратно, как и листы бумаги. Очередная человеческая нежность, и это вызывает новую улыбку. — Женушка, — вырывается шепотом, раскатывая на языке вкус близости, и пальцы хватают весь рюкзак, вдруг еще что-то интересное прячется внутри, как подарок. Тянет наконец выбраться на свежий воздух, но балконная дверь скрипит так, что легко могла бы разбудить спящего в соседней комнате младенца. Руки вынужденно напрягаются, стараются открыть ее как можно медленнее, а как только появляется достаточно места, Куроо вытягивает себя на маленький балкон. Ночь обещает быть холодной, мороз тут же забирается под домашнюю рубашку, но тепла от заженной спички хватает, чтобы переключиться с дрожи на привычный дым. Становится сразу лучше, дышится глубже, и взгляд свободно исследует внутренний двор. Интересного в нем, правда, ничего нет, может быть, только свет с квартиры из противоположного дома, да и тот спустя пару мгновений гаснет. Все застыло в ожидании рассвета, начала рабочего дня и… Жизни. Выстраданной спокойной жизни, которую никто не беспокоит без лишних причин, мешая занятость с равнодушием. Куроо затягивается снова и снова, выдыхая вместе с дымом застоявшиеся мысли и собственное тепло. Сон все еще не спешит приходить, пара зевков только быстрее остужают, но внимание, как только от самокрутки остается мелкий окурок, возвращается к рюкзаку. Он устраивается на проржавевших перилах, развязывается, и спустя пару минут копошения в сложенных вещах в пальцы все же тычется что-то неожиданное. Оказывается, уголок сложенного по привычке треугольником письма все это время выглядывал из сложенной «парадной» рубашки, и только сумасшедший справится за секунду с волнением от предвкушения. Все же это было совсем необязательное дополнение к вещам, да и сама форма сгибов все еще невольно напоминают о прошлом, но достаточно развернуть бумагу, чтобы растаять от внимания. Буквы, трудно не заметить, неровные, очевидно вымученные, и фантазия сразу рисует Кея с карандашом за их столом, выводящим кое-как тремя пальцами послание на будущее. «Не люблю писать, это все еще тяжело, но пока ты досыпаешь свое, решил, что стоит оставить послание. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, и вернешься поскорее. Эти дни на полу дома все же были холодными без тебя, а вчера там, в сугробе, мне было тепло. Кей» Куроо перечитывает строки трижды, прежде чем укладывает в голове содержание, а пальцы еще пару дополнительных раз проводят по зачеркнутой в несколько слоев строчке над именем. Даже без просвета, по одной выпуклости бумаги от широкого грифеля можно догадаться, что недошедшим в чистом виде осталось «Буду скучать», и от этого все силы окончательно тратятся на светлую тоску. Он улыбается безбожно, едва не плачет, как мальчишка, а все из-за каких-то случайных букв на простом листе бумаги. — Только бы ты сам сейчас спал, зараза, — шипит себе под нос Тецуро и складывает с особой нежностью письмо до маленького квадрата. Его уже можно сложить в нагрудный карман завтрашней рубашки, как талисман, все спрятать обратно в рюкзак на пару часов и вернуться в комнату. И не сказать, что именно наконец усыпило: морозная полутишина, самокрутка или все те слова, что оставил Цукишима, но достаточно смять подушку, приобнять конец одеяла, чтобы наконец отключиться. И спать удалось бы долго, до будильника, заведенного на позднее утро, но в какой-то момент в темноту и тишину сознания врывается требовательный детский плач. Он буквально просит внимания, не затывается, даже когда мать спустя мгновение оказывается рядом и просто выводит их себя. Сон медленно сходит на нет, а взгляд с напряжением утыкается в циферблат на стене. Шесть чертовых часов утра… На улице уже шумно: слышны заводящиеся моторы и прощальные разговоры семей перед выходом на работу, где-то далеко звучит радио с программой зарядки, и все это было бы чем-то приятным с непривычки, если бы не вернувшаяся детская истерика. От нее хочется застонать в голос и зажать уши подушкой в попытках снова заснуть, но щекочет совесть. Сколько уже так не спит, как любая мать малыша, Хана? Скольких таких же деревенских детей он сам успокаивал в дни, когда горе приходило в дома? Ответы не так важны, но такие мысли все же усмиряют большую часть злости. Этого достаточно, чтобы наконец подняться на ноги, слегка размять шею и выйти в коридор. — Доброе утро, — на полпути до ванной встречает все такой же усталый голос Ханы, но она тут же исчезает за дверью спальни с наброшенной на плечо пеленкой. Вмешиваться снова в ее налаженный ритм жизни уже лишнее тем более после очевидного щелчка двери, но спустя минуту она возвращается вместе с сыном, и в присутствии незнакомца он уже не рвет глотку. — Надеюсь, Хирото вас не разбудил, он в последнее время… Нетрудно догадаться, что заминка в чужом голосе от банального недосыпа, поэтому остается улыбнуться и переключить внимание Ханы на что-то простое. — Я могу одолжить полотенце? — Да, конечно, все лежит в ванной. Берите, не стесняйтесь, я пока могу- — Завтрак я сделаю сам, не суетитесь, — отвечает Куроо наигранно спокойно и напоследок гладит пальцем волоски непонимающего ребенка. Всего пара шагов по узкому коридору, щелчок двери, и теперь уже его очередь думать о собственной ничтожности: опухшее лицо, чуть красные глаза, выросшая щетина и спутанные волосы. Зрелище жалкое, приходится исправлять с мыслями о «правильном внешнем виде», но если с душем все просто, почти привычно, не считая запаха замоченных грязных пеленок, то вот с бритвой приходится повозиться. Она другая, совсем не-домашняя, с короткой рукояткой и заметной тяжестью. Будь сейчас возможность, Тецуро позвал бы Кея: если тот и писать способен, и работать, и кашеварить, то с лезвием справится в разы лучше дрожащих ладоней… Но рядом все еще пусто. Приходится вести бритву по щеке медленно и молиться, чтобы не остался новый шрам, благо, спустя пару минут в зеркале встречает уже посвежевший целый человек. Этого должно быть достаточно, чтобы показаться достойным гражданином, для полного образа не хватает только рубашки, но ее натянуть удается уже в комнате. Уголок письма едва ощутимо колет сквозь ткань кармана. Странное чувство присутствия нежит, дает чуть больше сил вместе с заброшенными в рот нехитрыми бутербродами и позволяет поверить, что где-то там в паре кварталов есть шанс найти знакомые следы. И уже совсем неважен детский крик, звуки моторов и радиопередачи, которые уже перешли на легкую музыку, все сводится к простому ожиданию лучшего, и оно поднимает воротник выше обычного, всовывает ноги в сапоги и на секунду заставляет остановиться уже на пороге квартиры. — Тебя ждать к ужину? — звучит совсем близко, у двери в спальню, и еще полусонный Бокуто выглядит по-своему очаровательно. — Вспомнил пару мест, где клубнику можно достать. Думаю, уже вечером можешь забрать. — Постараюсь. Хлопок двери, наполовину освещенная лестничная клетка, и сапоги снова чуть катятся по расчищенной тропинке. Стоит надеяться, что направление не спутается, и архив найдется быстрее, чем успеет надоесть постоянный шум вокруг.