В овечьей одежде

      Тиммел понял, что долго был без сознания, придя в себя от ощущения чужой руки на лбу. Как ни странно, в этот раз он чувствовал себя во всех отношениях лучше. Не то чтобы хорошо, но в голове прояснилось и слабость несколько отступила. Он сразу попытался использовать этот внезапный прилив сил, чтобы отстраниться. Но твердая ладонь плотнее прижала голову к соломе, и сердитый женский голос велел не шевелиться.       Тиммел распахнул глаза, чтобы разглядеть женщину, которая решилась им командовать. Прояснившееся сознание подсказало: дарийская жрица, кто же еще. Одна из этих, кутающихся в ореол загадочности, воображающих о себе невесть что… Впрочем, сейчас она ни во что не куталась, наоборот, скинула капюшон, открыто показывая знакомое Тиммелу лицо простой деревенской девчонки. Усталое, бледное, с припухшими от бессонницы веками и носом, густо усыпанным веснушками. Короче, откровенно некрасивое.       Да, выглядела она даже хуже, чем в прошлом году.       И далеко же ее занесло от родной деревни! Зимой там отсиживался отряд под командованием Тиммела. Ну а местные жители, те были, конечно, не в восторге от таких постояльцев, хотя по большому счету кого интересовало их мнение?       Интересно, девчонка все еще злится на него за наложенные на односельчан поборы и за то, что помощник Тиммела чуть не пристрелил ее? Было за что, но Тиммел тогда остановил его… А может, не очень злится, ведь с тех пор столько всего прошло? Если нет, почему просто не оставит его в покое, наедине с собой, как ему хочется?       Сквозь полуопущенные ресницы он изучал девчонку. Нет, выглядела она не так, как будто собиралась хоть кого-то оставить в покое, а наоборот, решительно и сосредоточенно. Рукава поддернуты вверх, открывая взгляду не по-женски широкие запястья, твердые пальцы все еще лежат на его лбу…       Пытается его так лечить? Применяет на нем эти свои жреческие фокусы, которыми дарийцы так наивно гордятся. Хотя на самом деле их способностям до способностей тарни далеко. Даже в этом!       А главное, это ему не нужно. Даже если ему сейчас ненадолго стало лучше, эффект быстро пропадет, как только девчонка уйдет. Пустая потеря времени и сил. Он не собирается цепляться за жизнь, ему ничего не нужно. И пить он все равно не будет, потому что…       Мысли прервал приступ кашля — давно его не было, но Тиммел вовсе не соскучился, — а девчонка коварно воспользовалась этим, чтобы извлечь откуда-то маленькую кожаную фляжку и удивительно ловко сунуть ему в рот горлышко. На языке оказалось прохладное молоко, пахнущее дымом, травами и козой.       Нечестно и неправильно: у тарни было не принято вмешиваться, когда кто-то не желал больше жить. Нет, кончать с собой — это, конечно, трусость, такое осуждали. Но просто ничего не делать, не пить, не есть, не шевелиться, это совсем другое дело, на это каждый имеет право. И это должно быть каждому понятно, неужели нет?!       Тиммел не хотел пить, он возмущенно фыркнул, молоко полетело в стороны, но немного все же попало внутрь. Резкий, очень живой, даже животный вкус наполнил рот, перебил опостылевший и уже привычный вкус крови, и Тиммел не удержался от того, чтобы сглотнуть… Следующий глоток вышел более осознанным. И еще один. Даже если он и не хотел, его тело хотело.       В последующие дни девчонка-жрица — как ее звали, Тиммел не знал, а спрашивать принципиально не собирался — упорно донимала его своим непрошеным лечением. Приносила то молоко, то горькие травяные настои — вот это были настоящие орудия пытки. Девчонка насильно вливала эту дрянь в него, приговаривая, что так он быстрее вылечится. В какой-то мере это даже соответствовало истине, поскольку Тиммел давился отвратительным питьем, тряс головой, морщился от горечи и волей-неволей выходил на время из апатичного состояния.       Он теперь не проваливался в черноту, а засыпал и просыпался, хотя лучше бы ему было и не просыпаться. Кашель тоже отступил, и он мог бы говорить, если бы было с кем и о чем. Но Тиммел, несмотря на летнюю жару, накрывался с головой куском грубого войлока, заменявшим ему одеяло, чтобы не слышать и не видеть ничего из происходящего вокруг, кутался в воспоминания, погружался в них глубоко-глубоко.       Думал о том, как родители впервые взяли его с собой на ярмарку, где он мгновенно потерялся, а нашелся, конечно, в конных рядах, а как же иначе. Или о том, как, когда наступало время сбора яблок, каждая пара рук была на счету, но совместная работа всеми воспринималась как праздник, а сад, да что там сад, весь дом и, кажется, даже окрестности наполнялись неповторимым сладко-кислым ароматом, слегка тревожащим предвестником наступающей осени. Вспоминалась и Самая длинная зимняя ночь, Эльдирм Нэй Риннельдит…       Зима, леса и поля занесены снегом. Холодно, ветрено. В такую погоду приличные тарни сидят дома и по дорогам не шастают. Между тем, как каждому известно, приютить в эту ночь гостя — путника или прохожего — приносит счастье. Поэтому в Рйиннельде издавна принято приглашать к себе переночевать живущих в окрестностях детей. Так четырехлетний Тиммел с восьмилетней Ньелис были отправлены к соседям, в то время как соседские дети провели эту ночь в их доме.       Сестра, наверное, полночи рассказывала Тиммелу страшные истории, которые, должно быть, сама же и выдумывала на ходу. Они лежали в одной постели, переполненные впечатлениями и перекормленные вкусностями. В окно было видно, как с черного неба без остановки валил белый снег. Глаза Ньелис в ночной темноте посверкивали как два светлячка, голос звучал немного хрипло и таинственно.       Тиммел чуть не с головой ушел под край большого, выданного им на двоих одеяла.       Особенно страшной ему показалась история седого волка. Этот старый волк как-то попался в капкан и отгрыз себе лапу, чтобы спастись, и с тех пор так озлился, что не мог ужиться даже с сородичами. Волчья стая не принимала седого волка из-за его злобы и уродства, и он сбежал прочь, ненавидимый всеми и ненавидящий всех.       Сбежал и рыскал с тех пор по окрестностям, мечтая отыскать того, кто поставил тот капкан. А пока творил в округе столько зла, сколько мог.       — Однажды, — дрогнувшим голоском прошептала Ньелис, — он даже разорил чужое логово и сожрал маленьких беспомощных волчат, девочку и мальчика, пока их родители были на охоте. Не потому, что был так уж голоден, а только лишь из ненасытной злобы и мести…       Волчата таились в самой глубине логова, боясь лишний раз пискнуть, но это им не помогло. Старый волк нападает только на тех, кто слабее, и никогда не оставляет в живых свидетелей своих злодеяний.       Тиммел не спрашивал, откуда в таком случае об этом узнала сестра. Ему ясно представлялся огромный волк, бегущий жуткой подпрыгивающей трусцой. Он не знает покоя, и ему не нужен отдых, его ведет месть и бесконечная злоба. Из оскаленной морды капает слюна, под тремя огромными, кривоватыми лапами похрустывает, проминаясь, снег. Четвертой нет, вместо нее — уродливая культя. Снег в свете луны — блестящий, белый, а сам волк вроде бы тоже белый и все же серый, как снег, на который упала глубокая тень. А следы он за собой оставляет почему-то угольно-черные…       Под конец Ньелис и самой сделалось не по себе от собственных историй. Так они и уснули в ту ночь, зарывшись поглубже под одеяло и тесно прижимаясь друг к другу для безопасности.       Но сколько бы Тиммел ни зарывался в давние воспоминания, а гадкая реальность за слабой преградой из занавесок никуда не девалась. Его преследовали звуки чужой, совершенно неинтересной ему жизни, отголоски разговоров… И — мало было надоедливой девчонки-жрицы — еще повадились заглядывать любопытные, желающие поглазеть на него. Во время этих визитов Тиммел, если не спал на самом деле, удачно притворялся спящим. По крайней мере у них хватило совести не теребить его, проверяя, насколько крепок его сон.       Однажды явился Даэн. Этого никаким сном было не пронять, настоящим или притворным. Он готов был ждать разговора столько, сколько нужно. Пришлось Тиммелу разлепить глаза и нехотя подтвердить, что слушает и понимает все, что ему говорят.       По словам Даэна, мятежники, или повстанцы, как они сами себя называли, до сих пор не устали праздновать падение Стлин Нат Альсар, эту самую символичную и громкую свою победу, перед которой, с их точки зрения, мерк даже разгром Тийан Лаэр в прошлом году.       Так как тарнийская армия отступила далеко на юго-запад и возвращаться явно не собиралась, большинство считали на этом войну для себя лично законченной. Другие, самые отчаянные и не отягощенные семьей и хозяйством, собирались отправиться за ней туда. Аж к самому Гулланктору. А пока они ждали выздоровления раненых, отдыхали и развлекались в меру своего разумения. Именно так Тиммел интерпретировал известие о предстоящем суде, на котором он будет главным обвиняемым.       Так вот оно в чем дело! Поэтому дарийцы придавали взятию его в плен такое значение. Не дали умереть быстрой, честной смертью, вытащили из поверженной, горящей твердыни и возились с ним все это время. Все ради предстоящего судилища?!       Тиммел впервые задумался о своем будущем, перебирая возможные варианты с обычным равнодушием последних дней. Расстрел — это итог, который его тоже устраивал. Как гибель в бою, пускай и отложенная. Родные будут гордиться им. А вот повешенье — это просто… Просто бесчестно. Но пускай даже и так. В конечном счете получится, что враги боялись его и после падения Стлин Нат Альсар. Когда голова тяжелая и туманная, тело ощущается, как не свое, даже лежать неудобно и ничего, вообще ничего не хочется, перспектива вечного забвенья кажется не то чтобы заманчивой, но не самым плохим выходом.       После ухода Даэна явилась девчонка-жрица. Меняя уже явно ненужную перевязку на голове — Тиммел не понимал, почему не убрать ее совсем, а спрашивать не хотел — она, обычно тоже молчаливая, как будто заразившись болтливостью Даэна, завела разговор о том, о чем Тиммел не слишком хотел слышать, о суде.       — Вам не понравится этот спектакль, — процедил он сквозь зубы, — ничего интересного и забавного там не будет. Вам придется тащить меня на суд, а потом на казнь на руках. Для меня, положим, никакой радости… но и для вас тоже.       — Не понимаю, зачем огрызаться на людей, которые ничего плохого тебе не сделали!       — Я не огрызаюсь!       — Вот как раз сейчас и огрызаешься, — в глазах девчонки промелькнула насмешливая искорка и снова исчезла, — огрызаешься, хотя суд это вовсе не моя затея. Я даже не собираюсь на нем присутствовать, мне и тут, в лазарете, дел хватает...       — Я бы тоже на нем не присутствовал! — вырвалось у Тиммела.       — Но у тебя, в отличие от меня, нет такой возможности. Скажи-ка, ты хоть сам понимаешь, что приговор может оказаться самым суровым?       — Что бы вы со мной ни сделали, это бесчестье ляжет на вас!       — Просто умерь свой гонор, иначе все кончится плохо.       — Не припоминаю, — отчеканил Тиммел, приподнимаясь на локте: злость придала ему сил. — Не припоминаю, чтобы я просил тебя о советах.       — Милосердная Ренизи, пошли мне терпения! — вздохнула его собеседница. — Разве ты не должен быть мне хоть немного благодарен, учитывая, сколько я потратила на тебя времени? Причем в ущерб другим раненым.       — И об этом тоже я не просил.       — Знаешь что? Зато я прошу. Прошу тебя помолчать на суде. Просто вообще не открывай рот, даже чтобы кашлять. А лучше всего, опять прикинься спящим! У тебя отлично получается.       — Я достаточно выспался за эти дни, — буркнул Тиммел.       — Может, просто напоить тебя перед судом маковым отваром? — озабоченно спросила жрица уже не у него, а куда-то в пространство перед собой.       — Никакой мак на меня не подействует, — с этими словами Тиммел отвернулся от нее и уткнулся носом в солому, чтобы показать, что не намерен продолжать этот бессмысленный и к тому же совершенно дурацкий разговор. Девчонка подождала немного, подумала и спросила в затылок:       — Слушай, а ты вообще-то признаешь наше право тебя судить?       — Нет, конечно.       — Вот и правильно, вот и замечательно. И дальше не признавай, — торжествующе заключила она, — именно поэтому тебе там нельзя ничего говорить. Иначе получится, ты считаешь этот суд чем-то важным и значимым настолько, что даже согласен распинаться перед нами, жалкими дарийцами.       Нет, ну кто бы мог подумать, что в усталой, тощей, веснушчатой девчонке, которая воображает себя жрицей, таятся такие глубины ехидства?!