В овечьей одежде

      Прошло немало времени. Тиммел догадался об этом, потому что обнаружил, что лежит навзничь не на камнях крепостного двора, как можно было ожидать, а на чем-то гораздо более мягком, слабо шуршащем, и вяло удивился этому обстоятельству. Лежалось в общем-то даже неплохо, если не считать давления на грудь. Вот туда как раз каким-то непонятным образом взгромоздился тяжелый камень, мешающий вздохнуть полной грудью. Должно быть, этот камень был и причиной всеобъемлющей слабости, которая пронизывала все тело. Воздух с трудом попадал в легкие, и был весь напитан кровью, затхлостью, пылью, горькими травами, воском, маслом да еще вездесущим пороховым дымом — не воздух, а тоска.       Постепенно Тиммел утвердился в мысли, что раз он пришел в себя — а он ведь пришел? — надо бы открыть глаза. Но оказалось, что принять это простое решение — одно, а осуществить задуманное — другое. То есть он был вроде бы согласен сам с собой, что это стоит сделать, что это вполне разумно. Ну конечно, он откроет глаза. Обязательно. Что тут такого? Откроет, только... не прямо сейчас, а немного позже.       Прошло еще какое-то время, и он все же переборол себя, поморгал, разлепляя слипшиеся неизвестно отчего, как клеем промазанные ресницы, и увидел над собой вместо подсознательно ожидаемого неба голубое выцветшее полотнище. Свет, процеженный сквозь него, тоже получался тускло-голубым. Если считать, что сам Тиммел находится внизу, полотнище было сверху. Ну да, он лежит на спине и смотрит вверх, получается так или примерно так… Но где он лежит и почему?       Мысли в голове проплывали туда-сюда, как толстые, медленные рыбы, сталкивались друг с другом и вновь разлетались в стороны, не ухватить, не различить... Некоторое время Тиммел позволил рыбам — они беззвучно открывали и раскрывали зубастые игольчатые рты — хаотично скользить туда-сюда, но потом все же постарался сосредоточиться на главной рыбе, тьфу, мысли, не дать ей опять ускользнуть: надо бы скинуть этот дурацкий камень, который так мешает дышать. Без него ведь явно будет лучше!       Опять бесконечно долго собирался с силами, чтобы приподнять тяжелую, непослушную руку. Не сразу узнал собственную кисть, оказавшуюся перед глазами, зачем-то стянутую тряпицей самого гадостного вида — нечистой, в пятнах протекшей и успевшей засохнуть крови. Только кончики пальцев свободно торчали наружу, ими и провел, вернее, попытался провести по груди. Успел ощутить жесткое, правда, не камень, а... слипшаяся грубая ткань. Так почему же...       В этот момент рука была решительно перехвачена за запястье и возвращена на прежнее место. Скосив глаза, Тиммел обнаружил рядом с собой незнакомца.       Впрочем, не совсем незнакомца. Если приглядеться и подумать... Последнее давалось, конечно, непросто. Но все же, если сосредоточиться, ясно, что незнакомец — тот давнишний дариец, парламентер.       Тиммел моргнул пару раз, удивляясь этому неприятному явлению и смутно надеясь, что оно от моргания просто исчезнет куда-нибудь. Но парламентер не исчезал. Наоборот, обозначился четче, наклонился вперед, занимая собой почти все поле зрения:       — Да, Ниэн, ты все-таки остался в живых!       Тиммел закашлялся. Ну да, похоже на то…       — А вот все твои соратники, они погибли, — продолжал свою речь бывший парламентер. — Разве что несколько случайно уцелели. И зачем это нужно было, ради чего? Почему ты отказался сдаться и сохранить им жизнь? Ну допустим, ты сам не хотел получить пощаду, но неужели тебе было совсем не жалко своих же товарищей?! А уж сколько наших полегло там, в этой воистину ужасающей крепости! Совсем молодых, цветущих ребят. Столько крови пролито зря. Столько бессмысленного зла. И ведь ты не мог не знать, что все так закончится. И что? Теперь ты доволен собой?       Тиммел, конечно, ничего не ответил. Да и что он мог бы сказать? Жалко? Что значит жалко... Был ли он доволен? Что такое доволен...       Нет, он еще помнил, что все, что он делал, было наполнено для него высоким смыслом, но больше не помнил, почему. Пылавшие в нем ярость, гордость, уверенность в своей правоте и важном предназначении как будто выгорели дотла, оставив после себя усталое равнодушие. И еще сухость, конечно. Губы казались суше соломы, на которой он лежал. Очень хотелось пить. Хотя бы каплю воды. Одну каплю. Тиммел явственно представил себе, как эта капля — большая, круглая, ощущалась бы на губах. Да что там ощущалась, она просто впиталась бы прямо через кожу.       Должно быть, так сказывались последствия кровопотери, ведь теперь Тиммел понял, вернее, вспомнил, что его ранило. Это объясняло многое, например, ощущение камня на груди. И заодно покоробившее его хватание за руку: нельзя тревожить повязку.       Нет, но до чего же хочется пить!       Тиммел, возможно, попросил бы воды, пусть не словами, жестом, если бы не железно вбитое с самых ранних лет — у врагов никогда и ничего не просят. Между тем жажда, однажды осознанная, заполняла все мысли, становилась сильнее с каждым вдохом. К тому же Тиммел опять закашлялся. Долго, мучительно, и наконец позволил себе ускользнуть от всего этого в беспамятство.       Когда он в следующий раз пришел в себя, полотнище над его головой оказалось желтым. На нем виднелись две большие ромбовидные заплатки, тоже желтоватые. Некоторое время Тиммел тупо пялился на них, пытаясь осознать, почему синее сделалось желтым? И откуда взялись занавески... Потребовалось немало времени, чтобы сделать очевидный вывод — он в другой палатке. Интересно, голова тоже пострадала, или он просто вот так разом отупел до безобразия?       Чтобы удостовериться, нужно было эту самую голову потрогать, а чтобы потрогать — опять поднять руку. Вроде бы просто, но все в нем возражало против затеи шевелить хотя бы пальцем. По крайней мере, пока он лежал вот так, совершенно неподвижно, ему было пускай муторно, трудно дышать, но не больно.       Внезапно одна из занавесок заколыхалась, и перед ним возник незнакомый дариец — на этот раз точно незнакомый. Болезненно худой парень с озабоченным выражением лица метнул на него испуганный взгляд.       Как будто не понимает, дурачок, что Тиммел сейчас не опаснее дохлой лошади! И чувствует себя так же. Хотя пускай себе опасается. По крайней мере, не станет хватать за руки, если Тиммел все же соберется ощупать свою голову.       Крошечное расстояние показалось невыносимо длинным. Дрожащие от усилия пальцы кончиками ощутили загрубевшую ткань очередной повязки… Тиммел уронил руку. Он утомился, да и интерес к дальнейшим исследованиям на этом иссяк окончательно.       Совсем рядом, за другой занавеской, кто-то долго застонал, и этот звук неприятно царапнул нервы. Парень встрепенулся и поспешно исчез. Наверное, ему надоело без толку пялиться на Тиммела. И хорошо, только раздражал.       За занавесками шуршали, звякали, говорили приглушенными голосами. Тиммел не слышал, о чем, он закашлялся и кашлял долго-долго, пока исчезнувший было парень не появился снова с большой кружкой в руках. Что там? Вода?! Для него?       Тиммел точно не удержал бы кружку, если бы оказавшийся не совсем бесполезным парень не придерживал ее с другой стороны. Шершавый, побитый и неровный ободок кружки щекотал губы, вода медленно скользила по горлу… Несмотря на жажду, глотки получались только крошечные, поэтому Тиммел тревожился, что парень потеряет терпение и уберет вожделенную воду, но тот, к счастью, никуда не торопился. И не торопил его.       После того, как удалось утолить жажду, разум обрел некоторую ясность. И с ней пришло беспощадное осознание: они проиграли, твердыня пала, соратники мертвы, ну а ему повезло еще меньше, он в руках врагов. Тиммел поперхнулся очередным глотком и опять надолго закашлялся… Рот наполнился уже не водой, соленой кровью. Соленый вкус сменился пронизывающе горьким, в глазах знакомо потемнело.       Когда Тиммел в очередной раз пришел в себя, он ощущал всё ту же страшную, всеобъемлющую слабость. Дышать было тяжело, шевелиться не хотелось. Он бы и не шевелился, но кашель донимал его, сотрясая все тело. Нет, ну как же омерзительно быть настолько беспомощным! Омерзительно до тошноты. Кстати, еще и подташнивало. А чтобы уж точно добить его, рядом опять торчал бывший парламентер, а за его спиной переминался еще один дариец, помоложе. Нет, они, может, все думают, что здесь цирк, аттаркцион на ярмарке или еще какое развлекательное зрелище для тупых бездельников?!       — Нужно было представиться раньше. Но все как-то к слову не пришлось, — сказал бывший парламентер, переждав, пока Тиммел закончит кашлять. — Меня зовут Даэн Эргти. Называют еще Даэн из Клеверки!       Он внимательно посмотрел Тиммелу в глаза, как будто ожидая определенной реакции на свои слова. Названное имя, действительно, звучало очень знакомо. Может, и не самый выдающийся из дарийских военачальников, зато с самого начала активный участник мятежа. Автор нескольких широко разошедшихся прокламаций и подметных писем. Для дарийца довольно образован: насколько помнил Тиммел, в самом деле — бывший деревенский учитель. Этим, вероятно, и объяснялась любовь к пламенным и длинным речам.       Все эти соображения и воспоминания постепенно всплыли в голове, но внешне Тиммел ничем не показал узнавания. Скользнул по бывшему парламентеру пустым, равнодушным взглядом и перевел глаза на заплатки в потолке. Может, тот, разочарованный отсутствием реакции, потеряет к нему интерес и оставит в покое? Не тут-то было, Даэн оказался не из тех людей, которые позволяют себя игнорировать.       — Вот мой боевой товарищ Барн из Талли, — указал он на спутника, — хочет задать тебе один вопрос.       Что еще за вопрос? Теперь, когда Стлин Нат Альсар повержен и битва проиграна, почти не осталось секретов, которые стоило бы хранить. По крайней мере, Тиммелу, в его нынешнем состоянии, не приходил в голову ни один хоть сколько-нибудь стоящий.       — Скажи, среди твоих людей ведь был такой… Рейкелл? Тот самый, родич Ленеда? — требовательно поинтересовался скуластый темноволосый парень с упрямым подбородком, представленный как Барн.       — Да, — равнодушно согласился Тиммел и на выдохе закашлялся. Тонкая струйка крови потекла по подбородку, и это раздражало даже сильнее, чем прочие проявления омерзительной слабости. И ведь не вытереть, теперь так и засохнет на коже…       Хотя было во всем этом и что-то хорошее — приступ кашля помог выиграть немного времени. Стараясь дышать плоско и ровно, Тиммел задумался о внучатом племяннике Ленеда.       Однажды молодой офицер не то случайно, не то нарочно застрелил дарийского менестреля. Это происшествие послужило предлогом к началу восстания. Вначале местные жители требовали выдать им Рейкелла для суда. Требование было, разумеется, расценено как совершенно безумное. Кто они такие, чтобы судить тарнийского офицера?! Да и за что судить? Он был в своем праве.       А дарийцы быстро перешли от менестреля к требованию отмены части налоговых сборов, а после захотели большего, и дальше все покатилось в пропасть... Да, вот примерно так все и началось два года тому назад. А ведь не будь Рейкелла и его импульсивного поступка, может, и восстания бы никакого не случилось. Или случилось бы не в том году.       После разгрома Тийан Лаэр он вместе с другими уцелевшими попал в Стлин Нат Альсар, да там и остался. Но в этой крепости, где за время осады все сроднились друг с другом, все же стоял наособицу. Рейкелла не то чтобы избегали, но сближаться теснее не хотели. Никто не готов был бросить вслух обвинение в том, что все оказались в этом безнадежном положении во многом по вине его несдержанности, но даже невысказанное, оно незримо висело в воздухе. Сам Рейкелл, наверное, страдал от такого положения вещей, но внешне принимал его как должное. Вел себя сдержанно, держался скромно, приказы выполнял аккуратно, но лишней инициативы не проявлял. В их ситуации всем, конечно, было не до веселья, но даже в моменты затишья, когда свободные от дежурства защитники Стлин Нат Альсар болтали или шутили между собой, он отмалчивался, оставаясь серьезным и даже печальным.       На вопрос о возможной сдаче крепости, который Тиммел задал и ему, намеренно не выделяя из числа других защитников Стлин Нат Альсар, он ответил, разумеется, отрицательно. Кому-кому, а ему в плен попадать было категорически нельзя. Наверное, даже еще меньше, чем Тиммелу. Может, даже меньше, чем самому Ленеду, случись старику попасть в подобное положение.       — Так что там насчет Рейкелла? В какой части крепости он сражался? Где ты видел его в последний раз? Отвечай! — прервал размышления голос молодого дарийца.       Отвечать ему? С какой стати? И вообще, это уже не один вопрос, как обещал Даэн, а несколько… Тиммел опять закашлялся, на этот раз нарочно, пытаясь выиграть побольше времени. Потому что наконец, с опозданием, которое можно объяснить только больной головой, начал осознавать, что скрывается за всеми этими настойчивыми расспросами.       Если дарийцы интересуются последним местонахождением Рейкелла, значит, того не оказалось среди убитых. Или, по крайней мере, его не смогли найти и опознать. А почему не смогли? Сгинул в пожаре? Там ведь был пожар… Завалило обломками? Или… Возможно ли, что молодой офицер сумел укрыться в суматохе падения Стлин Нат Альсар? Твердыня большая, укромных уголков в ней более чем достаточно.       Зачем, зачем он только что подтвердил нахождение Рейкелла в крепости? О чем он вообще думал, когда это ляпнул?! Такую преступную тупость уже никакая ушибленная голова не сможет оправдать и объяснить.       Крепость обыщут, заглянут во все закоулки и укромные места и непременно найдут пропавшего… Этого допустить нельзя ни в коем случае! Хотя родич Ленеда все еще не слишком нравился Тиммелу, но если хоть кто-то из гарнизона сумел спастись, обязанность и долг — помочь ему!       Как же теперь отыграть сказанное назад? Ложно поклясться, что тот, кто так интересует дарийцев, погиб? Сбежал? Сквозь землю провалился? Нет, на это Тиммел был просто не способен. Отмалчиваться? Тоже бесполезно, враги быстро смекнут, что молчанием он покрывает Рейкелла.       В обычном состоянии Тиммелу наверняка пришло бы в голову, как их уболтать и запутать, но сейчас… Сейчас он панически пытался сосредоточиться, придумать что-нибудь, что отвело бы беду, и не мог. А молодой дариец уже нетерпеливо напирал на него с уточняющими вопросами:       — Внучатый племянник вашего Ленеда! Рейкелл… Дйон Эннельд, так, кажется? Говори, где он!       Тиммел с облегчением перевел дыхание. Очень осторожно, чтобы не спровоцировать у себя новый приступ кашля. Тот, кто выдал этому Барну информацию о Рейкелле, назвал, среди прочего, и родовое имя Ленеда, его двоюродного деда. Возможно, случайно, но что-то подсказывало Тиммелу, что нарочно ввернул среди нужной и ненужной информации о передвижениях, местонахождении, карьере и родственных связях молодого человека.       Кто бы он ни был, этот безымянный информант, Тиммел был ему горячо благодарен. Почва была удачно подготовлена. Как раз тот случай, когда лишние, при том неполные знания не полезны, а наоборот, вводят в заблуждение. Оставалось воспользоваться этим заблуждением. Тиммел собрался с силами, облизнул губы, которые опять пересохли — очень некстати, — и так четко, как только мог, проговорил:       — Рейкелл Дйон Эннельд мертв. И тело его сожжено согласно нашим обычаям. Вам его никогда не найти.       — Точно? — спросил дариец, не скрывая разочарования.       — Могу поклясться в этом всеми нашими богами, — устало шепнул Тиммел.       Еще бы он не мог. Ведь он сейчас имел в виду прадеда Рейкелла, умершего много лет назад. Кто из тарни о нем не помнил? Достойный и деятельный офицер, оставивший свой след в истории подавления Крапивных восстаний тому как уже лет шестьдесят…       Молодой Рейкелл приходился ему, как и Ленеду, родичем по женской линии, поэтому носил другое родовое имя. Бывало, конечно, что ребенку доставалось имя матери, но не в данном случае. Дарийцы обо всем этом не знали или просто не подумали. Слова Тиммела должны были убедить их, что это тот, кого они ищут, мертв, и, кажется, убедили. Барн топтался на месте, сердито хмурясь, и выглядел гончим псом, внезапно потерявшим казавшийся таким горячим и обнадеживающим след… Так ему и надо!       Впрочем, это все было уже неважно. Тиммел прикрыл глаза: незачем держать их открытыми. Все на этом. Он сделал для Рейкелла что мог, расплатился по всем долгам и обязательствам и хотел теперь только покоя. Ни о чем больше не думать, никогда ни за что не отвечать и, желательно, ничего не ощущать.       Так примерно все и получилось. Последующие дни он почти не различал, балансируя на зыбкой грани между сознанием и обмороком...       Кажется, ему предлагали еще воды. Тиммел отказывался, несмотря на жажду. Не такая уж она была и сильная. Все другие ощущения тоже доходили до него не полностью, как будто через слой тумана. Одно время было холодно, стыли ноги и руки. После жарко. Потом никак. Постоянной была только усталость, смертельная, всепоглощающая.       Наверное, для нее были свои причины: сказывались кровопотеря, мучительный кашель, жара и недостаток свежего воздуха. Но ощущалось это так, как будто вся усталость, накопленная им за последние три года, которые он провел в почти постоянном движении, был неизменно деятелен и энергичен, ел на ходу и спал урывками, и которую он прежде вообще не замечал, подкралась, собралась в один огромный, пыльный, вязкий ком и навалилась всей тяжестью, вдавливая то, что от него осталось, в соломенную подстилку.