В овечьей одежде

      Тиммел лежал в скрипучей телеге между другими военными трофеями, припасами и прочим скарбом. Впрочем, трофеев-то, насколько он мог заметить, почти не было. Отчего-то мятежники не воспользовались как следует возможностью пограбить Стлин Нат Альсар.       Странно: крепость была, конечно, в первую очередь военным лагерем, а не комфортабельной резиденцией, но все же и там имелись предметы роскоши, удобная и дорогая мебель, ковры, гобелены и всякие ценные мелочи, некоторые из которых были не такими уж и мелкими. Или дарийцы просто не поняли их ценность? Маловероятно, не так уж они и глупы. Помимо крестьян среди них немало городского отребья, воришек и жуликов, у которых наметан глаз на такие вещи...       Впрочем, скоро Тиммелу стало не до праздных размышлений. Дорога была плохая, тряска отдавалась в груди, вернулся почти позабытый кашель. На губах снова чувствовалась кровь, чего не случалось уже какое-то время. Ехали медленно, дорога уводила все дальше на север. В спину впивались какие-то твердые предметы, лежащие под ним, а сверху беспощадно жарило летнее солнце, от которого можно было укрыться только в забытье.       Тиммелу грезилось — он в тесной клетке, сколоченной из кривых, косых сосновых досок, скалящихся заусеницами, а вокруг — темные фигуры без лиц, у каждого в руках прут или палка, и они тычут ими сквозь щели между досками. Тиммел рывком поворачивается к новому нападающему и тут же чувствует укол в спину, он вертится все быстрее, пытаясь не поворачиваться ни к одному врагу спиной, что невозможно, ведь они повсюду, они окружают его. И это длится бесконечно долго. Он глухо рычит, отчаянно щелкает зубами, понимая, что это никого уже не пугает, по губам течет пена, серые уши прижаты к голове, хвост поджат между задними лапами…       Тиммел со стоном пришел в себя. Бесконечный день в дороге закончился. Вечер принес облегчение. Щек и взмокшего лба нежно касался прохладный ветерок. Дарийцы остановилась на привал. Дымили костры, готовился ужин. Судя по запаху, в похлебку случайным образом побросали все, что попалось под руку. Позже порцию этой бурды предлагали и Тиммелу, но его и так мутило. К тому же пришлось бы приподняться, взять ложку… Нет, похлебка явно не стоила всех этих усилий. Насильно пихать ее не стали.       В целом путешествие запомнилось отрывками, но в итоге Тиммел оказался на свежей соломе, на которую было наброшено старое шерстяное одеяло. Полутьма вокруг него была пронизана острыми лучиками света, косо падающего снаружи через щели. Было прохладно и тихо. Густой запах навоза перебивал более нежные запахи пыли, скошенной травы и молока. Неподалеку слышалось шуршание, топот копыт и чьи-то тяжелые вздохи. Тиммел скосил глаза вбок, на кирпичную стенку, потом перевел на сплошную перегородку из толстых, неровно примыкающих друг к другу досок, грубо сколоченную, но крепкую на вид, очевидно, разделявшую стойло на части. Такую ногой не вышибешь, такую даже разбушевавшийся бык не проломит. Корова или, скорее, коровы, скрывавшиеся за ней, как будто в подтверждение его мыслей откликнулись новыми тяжелыми вздохами. Перегородка уходила вверх, почти касаясь широких поперечных балок, которые поддерживали треугольную крышу большого, капитально построенного сарая.       Послышались шаги снаружи, громыхнул железный засов, скрипнула, открываясь, деревянная дверь... Солнечный свет, хлынувший внутрь закутка, показался Тиммелу очень ярким, и он прикрыл глаза. Отчасти чтобы защититься от этого беспощадного света, отчасти на всякий случай, по привычке притворяясь спящим.       — А я-то надеялась завести кабанчика... Кого-то полезного. Ты понимаешь меня, Даэн? — прозвучал женский голос.       — Так это же ненадолго. Оставим его здесь, только пока он не поправится.       — Дай я хоть взгляну на него, — потребовала женщина и тут же простодушно умилилась: — Ой, до чего же милый! Только слабенький совсем, бледный... Спит или без сознания.       Даэн хмыкнул:       — Не обманывайся его безобидным видом и нынешней слабостью. Будь очень осторожна. Никогда не забывай, кто он, и никогда не заходи сюда одна, только под охраной.       Прозвучало вполне убедительно, а жаль. Тиммел предпочел бы, чтобы его и дальше считали совершенно безобидным, слабеньким и миленьким. А он? Он обязательно сумеет освободиться. Как тот седой волк, что вырвался из капкана и обрел свободу. Хотя желательно, конечно, обойтись без крайних мер, таких, как отгрызание лап...       Обычно, приняв решение, Тиммел сразу же со всем рвением и энергией принимался его осуществлять. Самое трудное в его нынешнем положении было выжидать, тянуть время, не имея никакого занятия, кроме как лежать неподвижно. Можно, конечно, спать большую часть дня, но не целыми же сутками. Тиммел уже и не помнил, когда он вот так маялся неподвижностью и бездельем. Хотя нет, помнил, конечно, пускай произошло это много лет назад.       Был отличный солнечный день, из тех восхитительных дней, когда весна уже совсем созрела плавно перетечь в лето, по голубому небу плывут невесомые облачка, а деревья опушаются наивной зеленью новой листвы…       В этот замечательный день Тиммелу удалось как следует раздразнить обеих сестер. Объединившись, Тальрис и Ньелис загнали его на растущий за домом старинный раскидистый и высоченный каштан, вернее, он позволил им себя туда загнать. Ведь в платье особенно не полазаешь, поэтому сестры могли последовать за ним только на нижние ветки. Ловко вскарабкавшись повыше, Тиммел чувствовал себя в полной безопасности и с торжеством поглядывал на обеих девочек со своей выгодной позиции.       А забрался он действительно довольно высоко. Уже не чтобы избежать расправы, а просто потому, что ему это очень нравилось. Демонстративно и неторопливо, чтобы сестры снизу видели, покачался на гибкой ветке, одетой свежими, недавно развернувшимися листочками. Белкой перемахнул на следующую, наслаждаясь собственной ловкостью. Над ним шелестела зеленая крона, еще не достигшая полной густоты, но широкая, как целый лес, через неё виднелось небольшое низко висящее облачко. И тут Тиммелу внезапно показалось, что до него совсем недалеко, еще немного, и можно будет потрогать пушистое облачное подбрюшье. Забыв о сестрах, да и вообще обо всем, он полез к самой верхушке, перебирая пальцами тонкие веточки, торопясь успеть, пока облачко еще тут...       Тарнийские дети не должны падать с деревьев. Даже если под ними подломились сразу две ветки одновременно, они все равно должны уметь зацепиться в падении. Но Тиммел упал и не успел.       Вначале даже показалось приятно, что отец на руках несет его домой, бережно и надежно прижимая к себе. Но когда выяснилось, что придется провести несколько дней, не вставая с постели, Тиммел сделался совершенно безутешен. Он понимал, конечно, что все пройдет и заживет бесследно, как почти всегда у тарни, но в ожидании этого нетерпеливо вертелся с бока на спину и опять на бок. То и дело с тоской косился в сторону распахнутого настежь окна, которое как будто дразнило шумом ветра в листве и запахом свежескошенной травы. Вспоминал свое неудачное падение, заново удивлялся, как же это с ним вышло, жалел бездарно проходящие мимо него летние дни и приставал к матери с вопросами, как же быть, если он совсем-совсем ничего не может делать?       «Ну так и не делай, — с обычным спокойствием отвечала та. — Дождись, когда сможешь.»       Теперь Тиммелу оставалось только последовать этой нехитрой мудрости. И ценить оставшиеся ему мелочи. Или не такие уж и мелочи. Вот хотя бы одеяло. Казалось бы, что в нем такого ценного? Ну старое, выцветшее и местами потертое до прозрачности. Но если на тебе только нижнее белье, наличие одеяла, в которое можно завернуться, очень важно. Совсем не мелочь. Или то обстоятельство, что сейчас самый разгар страды. Казалось бы, какое Тиммелу-то до этого дело? А вот какое: Даэн и остальные слишком заняты, чтобы изводить его лишними посещениями. И это тоже совсем не мелочь.       Никто из них не замечает, что прежняя слабость, когда поднять руку или перевернуться на другой бок казалось целым предприятием, проходит. Что Тиммел уже начал садиться и даже вставать. Грудь отзывалась легкой болью на каждое движение, не острой, но намекающей на то, что не стоит переоценивать свои силы, и он уставал, сделав пару шагов, но каждое утро чувствовал себя лучше, чем вчера. Прежнее безразличие тоже исчезало по мере выздоровления, возвращались свойственные Тиммелу сторожкое внимание, любопытство и умение подмечать каждую мелочь.       День для него начинался с появления во дворе жены Даэна. Слышались утренние приветствия, означавшие, что охранник снаружи и не дремлет, брехливый лай собаки.       Жена Даэна, как хорошая хозяйка, первым делом отправлялась в коровник за перегородкой. Звякали ведра. Коровы встречали хозяйку приветственным мычанием. Сколько их в соседстве, было непонятно, но точно больше одной. Наконец, когда животные были обихожены и выгнаны наружу, наступала его очередь. Приближающиеся шаги, лязганье засова. Его отсек сарая заливал поток солнечного света...       Вняв предупреждениям мужа, женщина заходила внутрь только в сопровождении вооруженного охранника. Тиммел безо всяких комментариев съедал то, что ему приносили, отстраненно выносил перевязки. Дверь вновь запиралась до вечера.       Двигаясь еще неуверенно, только-только вставая на ноги, Тиммел первым делом отправился к перегородке коровника, пытаясь получше разглядеть своих четвероногих соседей. Напрасно — сколоченая из нескольких слоев грубо обструганных, наложенных друг на друга толстых досок перегородка не давала такой возможности. Она казалась совершенно сплошной — ни единой щели — и почти такой же массивной, как кирпичная наружная стена.       Наружная дверь, разумеется, тоже не избежала его самого пристального внимания. Крепко сбитая, деревянная, она распахивалась наружу, как обычно делают в загонах для скота. Снаружи дверь плотно прижимал засов — толстая железная полоса, просунутая в две обхватывающие ее петли. Наверное, их приделали специально, чтобы надежнее удержать Тиммела внутри.       Он задумчиво изучал засов через зазор между дверью и стеной. Теоретически... засов этот можно было бы подцепить изнутри, будь у него что-нибудь достаточно тонкое и одновременно крепкое, что можно было бы просунуть в зазор. Но у него ничего такого не было.       Соломинки прогнутся. Можно было бы, конечно, попробовать отщипнуть от перегородки щепочку подходящей формы, пустив в ход ногти и зубы. Но вот еще сложность, наверх засов не сдвигался, только вбок. Кроме того, бесшумно сдвинуть его было бы невозможно, засов каждый раз громко лязгал при езде по железным скобам… Такой грохот наверняка привлечет внимание охранника, не глухой же он. Значит, должен найтись другой способ.       Внешне Тиммел мог бы показаться совершенно расслабленным, сонливым и смирившимся с ситуацией. На самом деле он принюхивался, прислушивался к происходящему снаружи, мычанию коров, лаю дворового пса и других деревенских собак, запоминал каждое оброненное при нем слово, высчитывал шансы и все время строил планы.       Планы были разные, но все они без исключения крутились вокруг будущего побега. Он сделает это, и ни собачонка снаружи, ни охранник его не остановят.       Лежа на соломе, на спине, уставившись на свободно торчащие продольные балки, поддерживающие высокую треугольную крышу, Тиммел подолгу размышлял о картах, своем давнем и любимом увлечении.       Бумажные, тканевые, на жестяных коробках и фарфоровых табличках... Карты небольших участков местности с отметками высот, карты областей, континентов. Старинные с потрепанными потемневшими краями. Военные, сделанные как можно более компактно, напечатанные удивительно четко и мелко. Карты-свитки, намотанные на два стержня, так, чтобы их можно было разворачивать на нужном месте. Особенные потайные карты на тонком пергаменте, сложенные во много раз и спрятанные в медальонах или подвесках.       Он и сам не чужд был составлению карт. Первые, составленные им, были планами родного дома и окрестностей, не совсем точными и с нарушенным кое-где масштабом, зато все любимые места были отмечены позаимствованными у отца крошечными цветными флажками — настоящими, военными...       Уже взрослым он тратил свободное от службы время на изучение попавших под руку карт, на то, чтобы прокладывать воображаемые маршруты для армий или для одинокого всадника. Одинокого, но очень целеустремленного. Урывал время от сна на каждом привале, скользя взглядом по линиям и точкам, но видя вместо этого перед внутренним взором настоящие холмы, леса и болота.       Теперь пришла пора воспользоваться этими воспоминаниями.       Поселение, в котором он находился, называлось Клеверка. Ради того, чтобы получше сориентироваться, Тиммел даже сам первым заговорил с заглянувшим проверить его самочувствие Даэном. Тот, конечно, обрадовался возможности поразглагольствовать о победе восстания, прекрасном будущем его поселения и еще более мелких окрестных, объединившихся с ним, о совете представителей сельских общин, который состоится следующей весной, и прочей чепухе... Направляя вопросами поток его речей то в ту, то в другую сторону, Тиммел уточнил не только название поселения, но и то, что лежит оно к востоку от Элки, притока Олета, и к западу от заброшенного тракта. Это и будут основные ориентиры, решил Тиммел.       Перед мысленным взором вставала карта. Очень большая, цветная, красивая и подробная, из тех, которыми пользуется высшее офицерство. Потому что на других, менее точных и подробных, такому мелкому и незначительному поселению упоминания бы не нашлось. Да и на этой Клеверка обозначалась одиночным штрихом. Тиммел очень отчетливо представлял себе этот штрих и окружающий рельеф, прикидывая, куда ему двигаться, если удастся освободиться. Когда удастся, нельзя подвергать сомнению сам факт его будущего побега.       Но то, что на карте выглядело просто и не так уж далеко, то, что глазом пробегалось в мгновения, в реальности означало дни и декады пешего марша. И главное для него на первом этапе что? Исчезнуть бесследно, даже если будут искать с собаками, а собаки в деревне водились. Исчезнуть так, чтобы его точно не нашли. А вот с этим намечались определенные проблемы. Потому что местность вокруг была не только плоской, но еще и удручающе безлесной. Тиммел же мечтал о лесе, в котором он сможет укрыться. Настоящем, большом, в который можно нырнуть и затеряться, не жалкая, просматриваемая насквозь рощица или перелесок — Тиммел все же не хомяк и не белка.       К сожалению, нужных ему больших лесов в ближайших окрестностях не было. Косвенным подтверждением тому служило и то, что топили здешние хозяйки в основном торфом. Этот горький, раздражающий дым с привкусом слежавшейся, прелой листвы ни с чем не спутаешь… Вокруг деревни простирались поля, редколесье, заливные луга и болота. Ну, если лесов совсем нет, значит, пускай будет болото. Там, среди чахлой растительности ему, наверное, удастся найти надежное укрытие. Должно удаться.       В этот раз забежавший на закате Даэн опять расхвастался успехами восстания. Тиммел как всегда делал вид, что это его совершенно не задевает, даже когда услышал, что тарни, загнанные за стены Гулланктора, согласились на переговоры с предводителями дарийской армии.       — И мир будет заключен на наших условиях, потому что вы уже боитесь нас! — сказал Даэн. Он в упор взглянул на Тиммела и вдруг спросил, вернее, сказал с почти утвердительной интонацией: — Ты ведь, кстати, уже неплохо себя чувствуешь, просто притворяешься совсем больным?       Тиммел, который полагал, что у него еще есть время, прежде чем за него возьмутся всерьез, вздрогнул от этих слов. Кажется, заметно, потому что Даэн слегка улыбнулся и снисходительно уронил:       — Некоторые из нас считают, что нечего тянуть, что ты уже достаточно оправился. Но я думаю, даже если так, мы не будем тебя торопить, дадим тебе еще время...       Тиммел прикусил губу и молчал до его ухода. А что тут сказать? Дарийцы не обманывались его мнимой слабостью. Да еще и рассуждали о том, чтобы «дать ему время» или не давать.       Снаружи уже стемнело, и все стихло, даже собаки не тявкали. Второй день шуршал затяжной дождик, то усиливаясь, то ослабевая. Пора, более удобного случая бежать может не предвидеться. Если все догадываются, что он выздоравливает, его свободу со дня на день могут ограничить еще сильнее. Цепями, клеткой, или что там еще взбредет им в голову. Но он сделает ход первым. Как там они про него говорят? Нечего тянуть? Так и есть, нечего... Пришло время отвоевать назад свою свободу. И ради этого Тиммел ни перед чем не остановится.