Цепочка триггеров

Темные предрассветные часы казались тяжелее, чем обычно. Натаниэль проснулся в четыре утра со стеснением в груди; тело уже внутренне готовилось к предстоящему дню. На несколько драгоценных секунд он забылся. Затем правда обрушилась на него, как приливная волна на хрупкий камень. Сегодня он увидит своего отца. Не ту версию, что была в заголовках газет, не то имя, которое со страхом шептали по всему миру, а самого человека. Натана Веснински. Человека, который преследовал его в ночных кошмарах, который превратил его в того, кого он едва узнавал в свои худшие дни. Человека, который должен был умереть завтра. Натаниэль неподвижно лежал в тишине своей комнаты в общежитии, уставившись в потолок и желая, чтобы его бешено колотящееся сердце успокоилось. Остальные еще спали. Сет негромко похрапывал на кровати напротив него, а Мэтт что-то бормотал во сне. Ной, который всегда рано вставал на работу, вернулся домой только за полночь и спал мертвым сном. Тишина казалась слишком громкой. Удушающей. Он не мог оставаться в постели ни секунды дольше. Он бесшумно оделся, привычными движениями натягивая спортивную форму. Он не хотел их будить. Не хотел отвечать на вопросы. К тому времени, как вдали пробили пять часов башенные часы кампуса, Натаниэль уже бежал по тротуару, выдыхая пар на морозном утреннем воздухе. Холод обжигал легкие и царапал щеки, но успокаивал. Напоминание о том, что он жив. Что он сбежал. Что он выжил. Натаниэль бежал до тех пор, пока ноги не начало жечь, а легкие не стали молить о передышке. Он не останавливался. Не останавливался до тех пор, пока мир не размылся серым по краям, а уличные фонари не погасли, когда солнце выглянуло из-за горизонта. К тому времени, как он вернулся, было уже шесть. Его мокрая и холодная одежда прилипала к телу. Он стянул ее, принял самый долгий в своей жизни душ и надел толстовку с капюшоном и джинсы. Сварил кофе. Крепкий и горький. Такой, который обжигал горло и оставлял металлический привкус. Он не мог есть. И не пытался. Кроваво-оранжевый рассвет пробился сквозь облака за окном спальни, отбрасывая на пол длинные косые тени. Натаниэль приоткрыл окно ровно настолько, чтобы впустить холодный воздух, и закурил сигарету. Он сидел лучах рассвета, наблюдая, как дым клубится на морозном ветру, не чувствуя ничего и одновременно все. Ваймак спросил его, почему он пропустит несколько часов перед игрой. Натаниэль не ответил, по крайней мере, прямо. В этом не было необходимости. Глаза тренера сузились, но он ничего не сказал. Просто посмотрел на него с пониманием и молчаливым разрешением. Ровно в семь утра. Черный правительственный внедорожник подъехал к общежитию. Натаниэль схватил шарф, который Эндрю небрежно оставил ему, но теперь он использовал его как бронежилет. Натаниэль обмотал его вокруг шеи, сунул руки в карманы пальто и вышел, не попрощавшись. На улице было тихо. Никто не видел, как он уходит. Никто не знал, куда он направляется. Задняя дверь машины открылась. Гарсия сидел внутри, одетый в темное шерстяное пальто, гладко выбритый, профессионал до мозга костей. На груди у него поблескивал значок. — Натаниэль, — поприветствовал он его легким кивком. Натаниэль скользнул на сиденье рядом, захлопнул дверь и ничего не сказал. Внедорожник плавно отъехал от бордюра. Несколько долгих минут никто из них не произносил ни слова. Мир за окном был размыт зимней серостью и усталыми тротуарами. В машине повисла напряженная тишина. — Ты не обязан проходить через это, — наконец сказал Гарсия, его голос оставался подчеркнуто нейтральным. Натаниэль не отрывал взгляда от окна. — Обязан. Гарсия еще мгновение изучал его с непроницаемым выражением лица. Затем он слегка кивнул, словно принимая истину, которую не до конца понимал. После этого они ехали молча. Каждый поворот приближал Натаниэля к прошлому, которого он не желал, но от которого не мог убежать. Каждый километр был обратным отсчетом. Часы тикали, приближая финал. Дорога от Пальметто до федерального исправительного учреждения в Батнере, Северная Каролина, тянулась бесконечно сквозь серые пейзажи, долгое молчание и удушающее присутствие страха. Натаниэль не проронил ни слова в течение нескольких часов. Гарсия тоже. Ровно в двенадцать часов дня черный внедорожник въехал в ворота тюрьмы строгого режима, где печально известный Балтиморский мясник, международный преступник, монстр в человеческом обличье, содержался в одиночной камере в ожидании казни. Здание было похоже на бетонный гроб на фоне бледного зимнего неба, стерильное и холодное. Вооруженные охранники и многочисленные ограждения окружали здание со всех сторон. Каждый угол был под наблюдением. Каждое движение было просчитано. Внутри процедура была агрессивной и требовательной. Они дважды обыскали Натаниэля, проверили его с помощью металлодетекторов и даже осмотрели его обувь. Значок Гарсии ничем не помог; в этом месте не заботились о том, кто ты такой. Это место было создано для людей, которые сожгли за собой все мосты. Наконец, пятнадцать минут спустя, охранник провел их по длинному коридору в маленькую серую комнату для свиданий. Обстановка была необычной. Никаких перегородок из оргстекла. Никаких телефонов. Только стол, два прикрученных к полу стула и одинокая лампочка, гудящая над головой, словно она ненавидела свою работу. Гарсия посмотрел на Натаниэля, прежде чем выйти. — Ты можешь уйти в любой момент, — сказал он тихим, но твердым голосом. Натаниэль не ответил. Не кивнул. Он просто смотрел прямо перед собой, пока Гарсия уходил. Холодная металлическая дверь с щелчком захлопнулась за Гарсией, и в тишине стерильной комнаты для свиданий эхо прозвучало громче, чем следовало. Натаниэль стоял в дальнем конце, крепко скрестив руки на груди, а под его кожей пульсировала нервная энергия. Натаниэль не сел. Он остался стоять, застывший, с прямой как стальной стержень спиной, не сводя глаз с двери, в которую, как он знал, войдет его отец. Минуты тянулись долго и напряженно, словно фортепианная струна, готовая вот-вот лопнуть. А затем замок повернулся. Сначала вошли двое охранников, держась официально и чопорно. Между ними, скованный в наручники, более худой, чем Натаниэль его помнил, но излучающий ту же зловещую властность, стоял Натан Веснински. Да, он выглядел старше. Время вонзило когти в его кожу, впалые щеки осунулись, а некогда рыжие волосы поседели. Но его глаза, эти ледяные глаза, остались прежними. Хищными. Острыми. Улыбающимися. Натаниэль не пошевелился. Даже не дышал. В отличие от его отца. Натан Веснински одним взглядом обвел комнату, и его глаза, наконец, остановились на Натаниэле, как у хищника, нацелившегося на добычу. Затем он улыбнулся. Это не была улыбка, рожденная радостью или удивлением. Это был искаженный, бездушный изгиб губ, который означал господство. — Натаниэль, — протянул он, и голос его был столь же ровным, сколь и жестоким. — Мой сын. Мое величайшее разочарование. Наконец-то набрался смелости встретиться со мной лицом к лицу, как настоящий Веснински? Больше не прячешься в темноте? Не прячешься со своими крысами и шлюхами? Оскорбление слетело с Натаниэля, как пепел. Он не вздрогнул. Даже не моргнул. Только сказал: — Натан. Его голос был тихим. Контролируемым. Ледяным. Улыбка Веснински стала шире, за маской самодовольства блеснули зубы. Он выдвинул стул напротив Натаниэля и опустился в него с излишней непринужденностью, откинувшись на спинку, насколько позволяли наручники. — Но ты больше не Веснински. Не так ли? Теперь ты отзываешься на что-то другое. Как там было? Натаниэль Янг? Натаниэль не ответил. Веснински слегка наклонился вперед, опершись локтями о стол. — Тебе от этого легче? Носить имя, которое не принадлежит наследию Веснински? Прятаться у всех на виду, как трус, которым тебя воспитала мать? Натаниэль сжал челюсти, на щеке задергался мускул. — Знаешь, — сказал его отец, сверкая глазами, — я думал, ты будешь выше. — Я думал, ты будешь мертв, — холодно ответил Натаниэль. — Но не все в жизни случается так, как нам хочется. Наступила тишина. Напряженная. Электрическая. Та тишина, в которой одно неверное слово может привести к взрыву. Веснински склонил голову набок, разглядывая Натаниэля, словно картину, которую не мог до конца оценить. — У тебя выросли зубы. Я-то думал, что твоя маленькая лесбиянка-опекунша выбьет из тебя всякое желание бороться. Натаниэль сделал шаг вперед, упираясь костяшками пальцев в стол. — Ты не имеешь права говорить о ней. — Окак? — брови его отца поползли вверх. — Она, наконец-то, научила тебя наносить удары? Или просто как лучше убегать? Ранили не сами слова. Ранила знакомая интонация: Натан точно знал, как провернуть нож в ране с помощью шепота и ухмылки. Натаниэль выдохнул через нос, чтобы уменьшить давление в груди. — Я здесь не для твоих игр, — сказал Натаниэль, выпрямляясь. — Ты сгниешь в этой клетке. И когда ты сдохнешь, никто не вспомнит твоего имени, кроме тех, кто придет плюнуть на твою могилу. Улыбка исчезла. Глаза Веснински сузились — не в гневе, а в расчете. Как будто он заново оценивал человека перед собой. Словно осознавая, что мальчик, который когда-то прятался в его тени, вырос в того, кто способен отбрасывать собственную. Натаниэль смотрел на человека, который превратил его детство в кошмар наяву, и почувствовал, как его охватывает странное спокойствие. Он выиграл одну битву в тот момент, когда вошел в эту комнату, и не сломался. Но он был достаточно умен, чтобы понимать: это еще не конец. Натан снова откинулся назад, в его холодных глазах блеснуло что-то хищное. Как у волка, наблюдающего за раненым оленем, который подошел слишком близко. — Давай не будем терять времени, Натаниэль, — сказал он ледяным голосом. — Зачем ты на самом деле здесь? Пришел попрощаться, прежде чем меня прикончат? Убедиться, что дьявол наконец получит по заслугам? Натаниэль стоял неподвижно. Его голос был тихим, осторожным, словно он боялся, что любая фальшивая нота разобьет тонкое стекло между ними. — Я пришел, потому что… мне нужно было знать, осталось ли в тебе хоть что-то. Что-то настоящее. Что-то человеческое. Натан усмехнулся. — Все еще мечтатель. Все еще ищешь сердце в трупе. Ты всегда был таким жалким. Совсем как она. — Не смей, — мгновенно и резко оборвал его Натаниэль. Натан наклонился вперед, усмешка искривила его губы. — Почему нет? Не хочешь слышать правду? Мэри была слабой. Она всю свою жалкую жизнь надеялась, что я стану тем, кем не являюсь. Даже когда я плевал ей в лицо и выжимал из нее все соки, она цеплялась за фантазию, что я изменюсь. Ради тебя. — Он рассмеялся. — Какая нелепость. — Она надеялась на тебя, — произнес Натаниэль дрожащим голосом. — Она не любила тебя. Не в конце. Она видела тебя таким, какой ты есть, и все равно держалась, но не за тебя, а за меня. Она думала, что, может быть, если ты увидишь, что ты со мной делаешь, ты остановишься. Но она умерла, зная правду. Что ты никогда не изменишься. Глаза Натана сузились. — Ты понятия не имеешь, что было между мной и твоей матерью. — Я знаю достаточно, — сказал Натаниэль. — Я знаю, что она умерла, полагая, что я никогда не освобожусь от тебя. Натан снова откинулся на спинку стула, расслабленный, словно эти слова его не задели. — Все еще вращаешься вокруг моей тени. Все еще нуждаешься в ответах, которые я тебе не должен. — Мне не нужны твои ответы, — сказал Натаниэль, на этот раз громче. — Я хотел верить, что ты что-то чувствовал. Хоть раз. Ко мне. К ней. К семье, которую ты разрушил. — Я ничего не разрушал, — отрезал Натан. — Я тебя создал. Все, что ты из себя представляешь, все, что в тебе чего-то стоит, пришло от меня. У Натаниэля перехватило дыхание. Его глаза заблестели, но не от слез, а от ярости. Слова лились быстро, отрывисто. — Нет. Ты разрушал все, к чему прикасался. Ты воспитывал меня как оружие, а не как сына. Ты научил меня повиноваться, а не жить. Я вырос, оценивая свою значимость синяками и молчанием. Ноздри Натана раздулись. — Следи за своим тоном, мальчик. Ты разговариваешь со своим отцом. Натаниэль ударил кулаком по металлическому столу, и звук разнесся по комнате, как выстрел. — Не называй меня так! — закричал он. — Ты не имеешь права называть себя моим отцом. Ты лишился этого права давным-давно! Натан вскочил на ноги, на его лице вспыхнула ярость. — Не смей так со мной разговаривать! Я все еще твой отец! — Нет! — крикнул Натаниэль в ответ, голос дрожал от годами сдерживаемой ярости. — Ты человек, из-за которого я боялся лишний раз вздохнуть! Ты тот, кем я всю жизнь пытался не стать! Они стояли, затаив дыхание, и стол между ними внезапно показался пропастью. — Я пришел сюда, — сказал Натаниэль, голос стал тише, но все еще дрожал, — потому что хотел, мне нужно было верить, что ты не монстр. Но ты даже не он. Монстры что-то чувствуют. Ты же не чувствуешь ничего. Натан склонил голову набок, обдумывая это. — Хорошо. Чувства делают тебя слабым. Посмотри на себя. Ты разваливаешься на части только из-за того, что папа недостаточно часто тебя обнимал. Натаниэль уставился на него, и слезы наконец брызнули из глаз. — Ты мог бы быть лучше. Ты мог хотя бы попытаться. — Я не хотел, — решительно сказал Натан. — Ты был средством для достижения цели. Вот и все, кем ты когда-либо был для меня. Натаниэль открыл рот, но не издал ни звука. Его руки безвольно упали по бокам. Он выглядел опустошенным. Как собор после пожара, что-то некогда священное, но теперь опаленное и разрушенное. — Знаешь, что забавно? — сказал Натан тихим, почти веселым голосом. — Ты все равно пришел сюда, чего-то желая. Надеясь. Это самое худшее. После всего ты все еще нуждался во мне. Натаниэль отступил на шаг, у него закружилась голова. — Нет, — прошептал он, но это прозвучало как ложь. Он медленно повернулся и направился к двери, словно каждый шаг был сделан из стекла. На пороге он остановился. Не оглядываясь. — Ты прав, — сказал он хриплым голосом. — Я пришел сюда, нуждаясь в чем-то. И теперь я знаю, в чем именно. Натан ничего не ответил. — Мне нужно было увидеть своими глазами, что от тебя ничего не осталось. Что тебя уже нет. Что на самом деле тебя здесь никогда и не было. А затем Натаниэль ушел. Позади него, в мерцающем люминесцентном свете, Натан снова сел, абсолютно неподвижный. Ни раскаяния. Ни горя. Только тишина. Небо висело низко и бесцветно, тускло-серое покрывало давило на мир, как задержанное дыхание. В ветре чувствовалась резкость и горечь поздней зимы, не шел ни снег, ни дождь, просто было холодно. Холод проникал под одежду и пробирал до костей. Натаниэль прошел через ворота, и тяжелая стальная дверь с грохотом захлопнулась за его спиной, прозвучав как точка в конце предложения. Он остановился снаружи; ноги словно приросли к тротуару, легкие болели. Затем он выдохнул. Долгий, неровный вздох вырвался из него, словно он провел в клетке долгие годы. Плечи опустились. Тело не то чтобы почувствовало легкость, скорее опустошенность, словно он оставил в той комнате нечто, что слишком долго было связано с ним. Пальцы дрожали, когда он шарил в кармане в поисках зажигалки. Он трижды чиркнул, прежде чем появилось пламя. Сигарета вспыхнула, и он прикрыл огонь ладонью, защищая от ветра, как нечто священное. Натаниэль глубоко затянулся, дым обжег грудь и заполнил все внутри. Он уставился на горизонт, но ничего не видел. Только бесцветное небо. Голые деревья. Мир, который продолжал вращаться, как бы ни разрывалось чье-то сердце в одиночестве. Телефон в руке показался тяжелым, когда он достал его из кармана. Экран засветился. Эомма. Большой палец на мгновение завис над экраном, затем нажал. Раздалось два гудка. — Нейт? Он закрыл глаза при звуке ее голоса. Мягкий. Теплый. Живой. — Привет, — хрипло произнес он. — Ты в порядке? — спросила она, мгновенно насторожившись. — Ты закончил? Что случилось? Он ответил не сразу. Не потому, что не знал. Просто было больно произносить это вслух. — Он не изменился, — наконец сказал он тихим голосом. — Ни капельки. Он смотрел мне в глаза так, словно я был незнакомцем. Смеялся. Издевался. Как будто все, что он делал со мной, с ней, было просто какой-то... сноской. Амелия не торопила его. Не заполняла тишину. Она просто позволила ей быть, и от этого говорить стало легче. — Я думал, может быть, — сказал он напряженным голосом, — может быть, в нем осталась какая-то частичка, которая могла что-то чувствовать. Сожаление. Стыд. Любовь. Он сглотнул, почувствовав горький привкус в горле. — Но там ничего нет. Он так и не изменился. Даже не пытался. И этот человек все еще хочет, чтобы его называли моим отцом. Как будто это слово что-то значит после того, что он сделал. У него перехватило дыхание, и он рассмеялся, горько и глухо. — Он сказал, что я такой же, как она. Как будто это делает меня слабым. Последовала пауза. Затем ее голос, тихий и прерывающийся: — О, Нейт... — Он никогда ее не заслуживал, — сказал он. — Она не любила его в конце, не по-настоящему. Но она все равно надеялась. Надеялась, что он изменится ради меня. И она умерла, зная, что этого не будет. Амелия тихо шмыгнула носом на другом конце провода, и Натаниэль понял, что она плачет, не совсем из-за него, но вместе с ним. — Я не жалею, что приехал, — тихо добавил он. — Мне нужно было это услышать. Как бы ужасно это ни было… Мне нужно было перестать надеяться. Перестать ждать того, чего никогда не случится. Еще одна струйка дыма сорвалась с его губ и растворилась в холоде. — С ним покончено, — сказал Натаниэль. — Во мне больше ничего не осталось для него. Ни гнева. Ни ненависти. Ни печали. Просто... оцепенение. Как будто он наконец-то забрал все, и теперь там, где он был раньше, осталась только пустота. В ответ раздался голос Амелии, полный эмоций. — Ты не опустошен, — яростно сказала она. — Ты просто устал, Нейт. Устал от боли, которую никогда не должен был нести в одиночку. Он не ответил. Горло слишком сильно сдавило. — Ты не тот, кем он тебя сделал, — продолжила она, теперь уже спокойнее. — Ты не его разочарование. Ты — это твой выбор. И ты решил быть хорошим. Быть добрым. Продолжать чувствовать, даже когда больно. Это делает тебя сильнее, чем он когда-либо сможет стать. Натаниэль закрыл глаза, и одинокая слезинка скатилась по щеке, прежде чем ее успел подхватить ветер. — Да, — прошептал он. — Я просто… Мне нужен был кто-то, кто напоминал бы мне об этом. — У тебя есть я, — сказала она. — Всегда. Какое-то мгновение никто из них не произносил ни слова. Молчание между ними не было пустым, оно было крепким, как будто кто-то укутывает тебя в пальто от холода. Затем Натаниэль тихо сказал: — Сегодня вечером еще игра. Пауза. — Ты уверен, что готов к ней? — Я должен. — Нет, — мягко возразила Амелия. — Ты не обязан. Но если ты решишь сыграть сегодня вечером, я буду гордиться тобой. И Линда тоже. Натаниэль слабо улыбнулся или попытался. Это было не более чем подергивание губ, мышечное воспоминание о счастье, которое не совсем сработало. — Я позвоню вам после игры. — Хорошо, — прошептала она, и мягкость в ее голосе задела сильнее, чем он ожидал. — Я буду ждать. Последовала пауза. Вдох. — И, кстати… Нейт, — добавила она, теперь ее голос звучал более нерешительно, как будто она не была уверена, что сейчас подходящее время. — С днем рождения. Он моргнул. Секунду он не понимал. Потом до него дошло. — О, — сказал он тихо, почти про себя. — Точно. Осознание обрушилось на него, как медленно накатывающая волна, не внезапно, но по-своему удушающе. Он был так сосредоточен на визите к Натану, на том, чтобы подготовиться к этому противостоянию, что дата просто вылетела из головы. Как будто его собственная жизнь отошла на второй план. — Я знаю, ты не любишь свои дни рождения, — мягко продолжила Амелия, — но они все равно имеют значение. Ты имеешь значение. Линда очень хотела приехать сегодня, но, в общем,… мы не можем. Ты же знаешь, как это бывает. — Да, — пробормотал он, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Я знаю. Ее голос стал еще мягче, словно она пыталась дотянуться до него через телефон. — Но после игры, может быть… сходи куда-нибудь. Ненадолго. Со своей командой. Или даже просто с Эндрю. Не стирай себя, Нейт. Не сегодня. Натаниэль опустил взгляд на свои ноги, на темный след от сигареты, которую он раздавил пяткой. Пятно пепла. Маленький кружок пустоты. — Я никому не говорил, когда у меня день рождения, — тихо сказал он. — Даже Эндрю. Просто не чувствовал себя... важным. — Потому что он заставил тебя почувствовать, что ты не заслуживаешь этого праздника, — тут же ответила Амелия, теперь ее тон был яростным, защищающим. — Потому что каждый год тебе приходилось затаивать дыхание, ожидая, заметит ли он, а когда он не замечал, это лишь подтверждало твои худшие опасения. Он закрыл глаза. Ее слова задели за живое. Не потому, что они были неправильными. А потому, что она была права. — Но твой день рождения важен, — сказала она. — Ты важен. Ты здесь. Ты выжил. Это стоит отметить. Натаниэль медленно выдохнул, в груди все сжалось. — Спасибо. Я ценю это. Правда. Но… я просто хочу отдохнуть сегодня вечером. Это все, на что у меня есть силы. Наступила пауза. — Тогда отдохни, — сказала она. — Отдыхай, зная, что тебя любят. И не за что-то, что ты должен был заслужить. А просто потому, что ты есть. Это расстроило его немного больше, чем он ожидал. Он вытер глаза рукавом, прижимая пальцы к уголкам, как будто мог загнать слезы обратно. — У тебя есть мы, Нейт, — добавила она уже мягче. — Всегда были. — Я знаю, — сказал он. — Я не часто это говорю, но… я знаю. Она подождала, пока молчание затянется, ровно настолько, чтобы оно стало успокаивающим, а затем сказала: — Иди, готовься. Выиграй игру. А если не сможешь выиграть, просто будь в ней. Этого достаточно. Он кивнул, хотя она и не могла этого видеть. — Я перезвоню тебе позже. — Я буду ждать. Они повесили трубки, и какое-то мгновение Натаниэль стоял, все еще прижимая телефон к уху, как будто разговор на самом деле не закончился. Ветер трепал его толстовку, и он кутался в нее, уходя в себя. Он не думал о том, что у него сегодня день рождения. Не хотел. Дни рождения никогда не означали воздушных шаров или торта. Просто молчание. В лучшем случае, нерешительный кивок. Или, что еще хуже, холодное притворство, будто это вообще не имеет значения. Он стоял неподвижно, уставившись в никуда, и холод наконец-то начал проникать внутрь. Затем он повернулся к машине, ожидавшей его у обочины, засунул руки поглубже в карманы и пошел вперед, но не со спокойствием, а с целеустремленностью. Тяжесть, которую он нес, никуда не делась. Дверь машины захлопнулась с глухим, финальным стуком. Натаниэль скользнул на заднее сиденье рядом с Гарсией, мир за окном был серым и неподвижным, когда водитель отъехал от здания. Стекла затуманились от легкой мороси, словно небо наконец решило прослезиться. Слишком слабо. Слишком поздно. Несколько минут они ехали молча. Гарсия сидел, сложив руки на коленях, его поза была напряженной, будто он готовился к удару. Натаниэль откинулся на спинку сиденья, прислонившись головой к холодному стеклу, глаза были полуприкрыты. Затем он повернулся, его голос был резким, но ровным. — Ты сказал, что нам нужно обсудить мою должность. Гарсия взглянул на него. — Ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? — Я уже знаю, что ты собираешься сказать, — пробормотал Натаниэль. — Так что да. Давай просто покончим с этим. Гарсия медленно вздохнул. — Хорошо. Двигатель ровно гудел. За окном на краю горизонта вырисовывался город, серый и неясный. — Ты знаешь, я боролся за тебя, — тихо начал Гарсия. — Каждый раз, когда на мой стол ложился отчет о том, что ты идешь по наклонной, я спорил. Каждый раз, когда кто-то предлагал перевод, я сопротивлялся. Потому что я верил в тебя. И сейчас верю. Натаниэль не смотрел на него. — Но? — Но я больше не могу бороться за тебя. — Слова Гарсии были резкими, но за ними скрывалась печаль. — Решение принято. Челюсть Натаниэля напряглась. Он выглянул в окно, как будто пейзаж мог предложить какое-то спасение. — Значит, это все. — Я знаю, ты это предвидел, — мягко сказал Гарсия. — Мы оба это предвидели. — Я думал, что, возможно, у меня еще есть время, — признался Натаниэль едва слышным голосом. — Или, может быть… не знаю. Что я могу доказать, что они ошибаются. Гарсия покачал головой. — Речь идет не о том, чтобы что-то доказывать. Речь идет о том, чтобы защитить тебя. От работы. От самого себя. Натаниэль издал глухой смешок, поворачиваясь к нему лицом, и в его голосе зазвучала горечь. — Защитить меня? От чего? От единственного дела, в котором я когда-либо был хорош? — Ты хорош во многих вещах, — сказал Гарсия. — Но работа агентом не должна стоить тебе всего. — Она уже стоила. — Слова прозвучали резко. — А теперь вы забираете ее, выдавая это за милосердие. Голос Гарсии немного ужесточился. — Не я здесь враг, Натаниэль. Никто тебя не наказывает. Ты отдал больше, чем кто-либо когда-либо просил. Но ты на пределе, и если мы позволим тебе продолжать в том же духе, ты сорвешься. Руки Натаниэля сжались на коленях. Он уставился на них так, словно они ему не принадлежали. — Я знаю, — сказал он напряженным голосом. — Я все это знаю. Но легче от этого не становится. — Да, — тихо согласился Гарсия. — Не легче. Последовала долгая пауза, и пространство между ними наполнилось невысказанным горем. Натаниэль, наконец, поднял взгляд, его глаза были темными, почти ввалившимися. — И что теперь? Я сижу за столом и притворяюсь, что я все еще часть чего-то? Или я просто исчезаю, в то время как остальные продолжают работать? — Ты не исчезаешь, — сказал Гарсия. — Ты дышишь. Отдыхаешь. Восстанавливаешься. Ты узнаешь, кто ты такой, когда не нужно выполнять приказы. Натаниэль прерывисто выдохнул, прижимая ладонь к виску. — Я не знаю, как это. — В том-то и смысл, — сказал Гарсия. — У тебя есть шанс это выяснить. Машина свернула за угол. По стеклам теперь барабанил дождь, мягкий и ровный. Натаниэль снова откинулся назад, закрыв глаза. — Я ненавидел его, — внезапно сказал он, и его голос полоснул как лезвие. — И все же я хотел, чтобы он увидел меня. Чтобы гордился мной. Как ребенок, выпрашивающий объедки. Гарсия молчал. Ему и не нужно было ничего говорить. Голос Натаниэля дрогнул. — И вот теперь, похоже, он снова побеждает. Он определяет, кто я. Или кем я не являюсь. — Нет, — твердо сказал Гарсия. — Дело не в нем. Речь идет о том, чтобы спасти ту часть тебя, которую он пытался уничтожить. Слова достигли цели, но не принесли облегчения. Натаниэль выдохнул, его голос звучал ровно. — Я не чувствую себя спасенным. Гарсия посмотрел на него, по-настоящему посмотрел. — Ты не обязан. Еще нет. Просто... не отказывайся от мысли, что однажды ты сможешь. Молчание, которое последовало за этим, было нелегким. Натаниэль не сердился. Не совсем. Гнев стал слишком изнуряющим, чтобы сдерживать его. То, что осталось, было еще хуже. Какая-то огромная, дезориентирующая пустота, словно его бросили на произвол судьбы в жизни, которую он больше не узнавал. Без отца. Без значка. Без миссии. Без цели.