На краю весны

Хоть человеческая жизнь дороже всего на свете, но мы всегда поступаем так, словно в мире существует нечто еще более ценное, чем человеческая жизнь.

Но что?

Раунд первый. Учинага вытянула карту, туз червей. Масть выше, чем у Нин. Победа! Эри тут же вскочила с места, радостно подпрыгнув, словно ребёнок, выигравший главный приз в тире. — Ура! Я выиграла! — гордо воскликнула она, сияя всей своей сущностью. Глаза блестели, голос дрожал от азарта. — Так, теперь я задаю тебе вопрос. Правда или действие? Но я приказываю выбрать правду! — она почти ткнула пальцем в девушку, сверкая глазами. — Правда. — с лёгкой покорностью отозвалась Ниннин, смирившись с тем, что выбора особо нет. — Первый вопрос, — Учинага нарочно тянула слова, медленно, с напускной важностью. Она словно наслаждалась каждой секундой, создавая напряжение. — Кто, по-твоему, самая красивая девушка в нашем классе? Нин приподняла бровь. — И к чему этот вопрос? — искренне удивилась она, немного нахмурившись. — Это часть игры, Ичжоу, — со смешком отозвалась Эри, облокотившись на подушку. — Если не хочешь отвечать — выбирай действие. Только знай, в таком случае я не буду церемониться. Устрою тебе такое задание, что мало не покажется. — она многозначительно подмигнула, алкоголь подогревал озорство в голосе. — Эту игру что, Сатана придумал? — фыркнула Нин, тяжело опускаясь обратно на спинку дивана. Тело расслабилось, щеки порозовели, движения стали более вялыми. — И, кстати, не проси меня про всякие извращения, ясно? — с деланным шёпотом добавила Эри, суя в рот чипс. — Ты совсем дурочка? — Нин смущённо покраснела. Горячий румянец разлился по щекам, и она отвела взгляд, кусая губу. Эри же лишь рассмеялась, беззлобно и мягко. Как всегда, в её словах не было ни тени злобы или пошлости. Только беззаботность и шутливое кокетство. — Так ты всё-таки ответишь? — Учинага лениво потянулась за бокалом, взглянув на неё исподтишка, словно мимоходом, но с вниманием. Нин молчала. Несколько секунд, долгие, как тянущаяся пауза перед признанием. А затем заговорила, тихо, почти на одном дыхании. — Никто. Хотя нет. Есть одна. — её тёмные глаза задержались на лице Эри. Взгляд не ясный, немного затуманенный, почти мечтательный. — Она не слишком умна. Не гениальна. Часто лезет не в свои дела. Но когда я смотрю на неё, я теряю рассудок. Кажется, я действительно становлюсь безумной. Эри замерла. Её взгляд стал серьёзным, почти испуганным. В этот момент она почувствовала, что-то изменилось. — Её зовут Учинага Эри. Узнаёшь? Собственное имя, прозвучавшее в этом признании, будто вернуло Эри на землю. Она моргнула, один раз, потом другой, и, наконец, расплылась в той самой, своей, лукавой, чуть застенчивой улыбке. — Узнаю, — мягко сказала она, и на секунду даже не знала, что делать с руками. Её щёки залились румянцем. А уши покраснели. — Так. — Учинага резко вынырнула из собственных сладких грёз, села ровнее и с неожиданной твёрдостью в голосе произнесла, — Начинаем второй раунд. И снова победа — за Эри. Она вытянула карту с королевой, Нин, лишь девятку. Видимо, удача сегодня отчаянно благоволила одной из них. — Да ты, похоже, совсем не умеешь играть в карты, Ичжоу! — весело дразнила Эри, сияя, как лампочка на новогодней ёлке. — Правда или действие? — Правда, — без раздумий ответила Нин. Вспоминая предупреждение о «жестоких» заданиях, она предпочла быть честной. Пусть и страшно. Учинага чуть прикусила губу, подалась вперёд. В её глазах мелькнуло что-то почти неуловимое, уязвимость, смешанная с любопытством. — Ты говорила, что у тебя были отношения... — начала она почти шёпотом, будто боялась нарушить хрупкое равновесие между ними. — Почему вы расстались? Нин замолчала. На секунду. Или на целую вечность. — Я отвечу, — глухо сказала она, опустив взгляд. Несколько выбившихся из прически прядей упали на лицо, закрыв его, словно тонкая вуаль. Казалось, в эту секунду она вновь оказалась там. В другом городе. В другой жизни. *** Пекин. Китай. Тогда была пасмурная осень. Воздух, наполненный тяжёлой сыростью, будто придавливал плечи. Влажное небо нависало над старым, до боли знакомым районом города, где каждая улочка дышала воспоминаниями. Серые дома, облупленные фасады, стеклянные лужи на асфальте, всё было таким, каким она оставила, и всё же казалось другим. Они стояли на узком балконе. Парень, старше её на несколько лет, сново курил. Он всегда курил, несмотря на её просьбы. Несмотря на обещания. Он выдыхал дым в пространство, будто всё происходящее не касалось его. Как будто это всё, просто сцена в затяжном фильме. Собрав все силы в одном движении, Нин хлестнула его по лицу. Резкий звук ладони по щеке разорвал тишину между ними. На бледной коже вспыхнул алый след, как печать её последней любви. Собственную руку обожгло, будто от удара током, но боль была не в пальцах, она была глубже. Гораздо глубже. — Как ты мог?! — выдохнула она сквозь зубы. Голос дрожал, как листья в холодном ветре. Она не была зла на него. И не на ту, с кем он целовался в постели всего десять минут назад. Она была зла на себя. За то, что дожидалась, за то, что верила, за то, что снова пришла. Презрение к себе медленно росло внутри, распускаясь ледяным цветком. Из её глаз текли слёзы. Тихо, упрямо, как капли дождя с карниза. А он, молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Просто знал, что она сдержит, проглотит, простит, как всегда. Это был конец. Точно и безвозвратно. *** — Он мне изменил, — тихо сказала Нин, вернувшись в номер отеля. Голос был ровным, но не беззвучным. — Причём, знаешь, даже не пытался это скрыть. Как будто ждал, что я приму. Смирюсь. Проглочу. Учинага молчала. Она больше не улыбалась, не кокетничала. Только смотрела, внимательная и по-настоящему трезвая. — Я долго думала, что во всём виновата я. Что холодная, что не умею, любить. — Нин опустила голову. — Но, кажется, просто любила не того. Эри медленно взяла её ладонь в свою. Без слов. Она пожалела что спросила такой колкий вопрос. — Мудак он, — только и сказала она, глядя на их сцепленные пальцы. — И, знай любая пустота обязательно чем нибудь заполняется. Эри всё ещё пребывала в лёгком шоке от услышанного. Молчаливо глядя на Ниннин, она прокручивала в голове десятки мыслей, пытаясь выбрать подходящие слова. — Продолжим? — наконец выдохнула она, делая большой глоток напитка с нарочитой невозмутимостью. — Конечно, — мягко кивнула Нин. Лунный свет, проникая сквозь широкое окно, мягко очерчивал её профиль. Он будто наделял её спокойствием, спокойствием ангела, которое невольно передалось и Эри. В третьем раунде фортуна, словно устав играть на одном поле, перешла на сторону Нин. Её карта оказалась сильнее, и девушка тихо улыбнулась. — Надеюсь, ты не поддалась мне из жалости? — шутливо заметила Ичжоу, прищурив глаза. — Пф, конечно нет, — фыркнула Эри. Напряжение, повисшее в воздухе после исповеди, постепенно таяло. Простая игра, несколько слов и глотков соджу стирали неловкость, оставляя лишь уют и лёгкость. — Правда или действие? — Ниннин застучала пальцами по столу, словно отбивая барабанную дробь. — Правда. А это заставляет немного поволноваться, — ответила Эри, чувствуя приятное щекочущее предвкушение. — Что ты любила в детстве? — спросила Нин, так же спокойно, как и всегда. Её голос был мягким, без подвоха. — Что? — Эри удивлённо моргнула. — Тебе правда интересно узнать? — Мне просто хочется понять, как ты стала такой, какая ты есть сейчас, — честно ответила Нин, не отводя взгляда. — Ха, я думала, ты спросишь что-то вроде, про мои размеры, — с озорной усмешкой пошутила Эри, «невзначай» тронув себя за грудь. — Ну ты поняла. — Умолкни, — устало отмахнулась Нин, но улыбка всё равно тронула её губы. — Что же мне нравилось в детстве… — Эри на мгновение замолчала, обнимая руками свои колени и глядя в пустоту, затягиваясь в туман воспоминаний. — Меня всегда пытались успокоить, — заговорила она тише. — Я, я не чистокровная кореянка. Моя бабушка была японкой. Это… мало кто знает. Она взглянула на Нин с неожиданной серьёзностью. — Когда я капризничала, бабушка рассказывала мне японские легенды. Старые, странные, пугающе-прекрасные. Одна из них, что до сих пор есть в моей памяти, напоминает мне тебя. — её голос стал почти шёпотом, но в нём сквозила подлинная нежность. — Юки-онна, значит женщине-снегу, так она называется. — Ты похожа на её героиню. Сначала кажется тихой, закрытой, но внутри, в тебе, что-то древнее, дикое и красивое. — Спасибо что рассказала мне, я это ценю. — тихо сказала Ичжоу, почти не слышно. Девушки продолжали играть, пить, смеяться и задавать друг другу лёгкие вопросы и безобидные действия. Всё происходящее постепенно растворяло границы между ними, словно не было ни игры, ни условностей. Они могли бы болтать до самого утра, до самой вечности. Но впереди остался лишь последний раунд. Чуть опьяневшая Учинага уже лежала на широкой постели, разметавшись как довольная кошка. Лицо её раскраснелось от вина, щёки горели. Нин, что только что выключила свет, медленно рассасывала чупа-чупс, следя за тем, как капля света из лампы отражается в волосах Эри. — Последний раунд, — проговорила она, нарушая затянувшуюся паузу. Голос её был мягким, но в нём сквозила усталость. Как будто не только вечер, но и всё прошлое давило на неё незримым грузом. — Какую карту выбираешь? — Ту, что с левой стороны, — лениво протянула Эри, не отрывая взгляда от потолка. — У тебя дама червей. У меня, семёрка бубен. Ты победила, — Нин посмотрела на карты, будто они что-то значили. Будто они были судьёй. — Ура! — Эри не сдержала тихий победный крик, даже хлопнула ладонью по подушке. После всех проигрышей эта маленькая победа была особенно сладкой. Она резко села и, привстав, подошла к Нин сзади. Наклонилась к её уху и прошептала. — Ну? Правда или действие? — её голос дрогнул, и невольно коснулся уха, тёплое дыхание будто вспыхнуло холодком по шее. Нин вздрогнула, почувствовала, как по телу побежали мурашки. Она медленно обернулась, встретившись с ней взглядом. — Действие, — сказала она почти шёпотом, но твёрдо. Небрежная игра внезапно потеряла всю свою легкость. Комната будто затаила дыхание, а диван закрыл глаза от смущения. — Поцелуй меня, — произнесла Эри, и её голос почти слился с лунным светом, что разливался по постели, играя с её силуэтом, оставляя блики на щеке, в уголках губ. Ичжоу не ответила сразу. Только смотрела в её глаза. И замечала в них в расширенных, блестящих зрачках, то, что нельзя было спутать. Там не было игры. Ни капли стеснения. Там было желание, отчаянное, наглое, плотное, как тёплый дым. Эри не прятала своей похоти. Она была в её дыхании, в прикушенной губе, в том, как изгибалась спина и как пальцы сжимали простынь. Ниннин поддалась. Она медленно вытянула изо рта чупа-чупс, провела им по губам, размазывая вязкий, липкий сахарный налёт. Розовый след остался на коже, как знак. И только после этого она положила его на стол, движение почти демонстративное. Воздух в комнате стал гуще, тяжелее, насыщеннее, как будто превращался в плотный пар, от которого мутнеет разум. Алкоголь, тепло, плоть. Всё смешалось. Нин наклонилась и взяла Учинагу за подбородок. Жестко. Пальцы уверенно легли на кожу, прижимая. Никакой нежности. И поцеловала её. Губы встретились резко, с голодом, будто в этом поцелуе, всё. Язык ворвался внутрь, ни на секунду не колеблясь, захватывая, принуждая, обвивая чужой, будто притягивая к себе до последней грани. Привкус вишни, дешёвого сахара, соджу. И жара. Жара, от которой внутри что-то обваливается. Эри не ожидала. Не такой Нин. Не такой напористой, смелой, диктующей свои правила. Но каждый миг с ней, как новая страница. И ей нравятся все версии Ичжоу. Особенно эта. Губы Ичжоу были прохладными, а язык обжигающе горячим. Контраст доводил до безумия. Сердце Эри бешено стучало, как будто хотело вырваться наружу. Она сжала пальцами волосы Нин, резко, почти до боли, и потянула к себе ещё ближе, так, что между ними больше не осталось и миллиметра. Дышать стало невозможно. Нос прижался к щеке девушки, воздух не проходил в лёгкие. Только жар. Только губы. Только безумие. Нин задыхалась. Но не отталкивала. Не сопротивлялась. Всё её тело трепетало, как будто она горела изнутри. Грудь вздымалась всё быстрее, грудная клетка стонала от напряжения. Лёгкие начали болеть, внутри всё кололо. Но она не отступала. Пока не стало слишком остро. Только тогда, медленно, будто сквозь дым, она отстранилась. Губы дрожали. На подбородке блестела влага. И глаза затуманенные, мутные, растерянные, блуждали по лицу Эри. Она смотрела на неё, будто проверяя: цела ли? Жива ли? Не растворилась ли от этого жара? Её немного дрогнувшая рука решает прикоснуться к талии напротив, что скрыта слоем чёрной ткани майки, но Эри уверенна, даже так Нин чувствует все мурашки, что мигом забегали от её действий. Ичжоу немного сжимает кожу девушки, после ладонь вздымается выше, стискивает рёбра, играется с каждой косточкой. Эри может смотреть лишь в её глаза, которые уже давно утонули в ней. Сейчас она для неё огромная река, что плескается волнами вокруг его тела, и очень нежно и чувственно уносит в свои недры. Эрт знает, что Нин совершенно не понимает, что с ней творится. Мозг полностью потерял навык здраво мыслить, отдал весь контроль ярким эмоциями, наконец, поддался жалкой страсти. Этих тихих, скромных ласк становится мало. Непозволительно мало. Всё нутро Эри зовёт большего, не слов, не взглядов, а касаний, сливающихся с кожей, растворяющих границы. Желание, жгучее, беспощадное, просачивается в каждую клеточку, в каждый мускул, выворачивая изнутри. Она уже не думает, она чувствует. Ичжоу словно слышит этот зов. Или чувствует его кожей, тонкие пальцы вдруг начинают считывать позвоночник, один за другим, как клавиши старого фортепиано. И в этом нажатии нет ни спешки, ни случайности, только пристальное внимание к телу, будто Нин собирает по кусочкам что-то важное, что-то потерянное. Эри непроизвольно ещё больше выгибается. Она больше не в силах держать себя в руках, не может сопротивляться, и не хочет. Губы сами размыкаются, и только один хриплый шёпот вырывается. — Ичжоу… Ей не нужно продолжать. Нин всё понимает и без слов. Понимает по дрожи в теле, по замирающему дыханию, по бешеному, неровному стуку сердца, что отзывается эхом и в её груди. Они как единая система стоит одной задрожать, вторая уже рушится. Нин тянет Эри за талию, плавно, но настойчиво, чтобы та легла на спину, растворяясь в мягкой ткани постели. А сама нависает над ней, медленно, изящно, словно хищник, что готов поглотить добычу не из злобы, а из боли, похожей на страсть. Полуопущенные веки скрывают тяжёлый взгляд, но даже сквозь них видно, Ичжоу заворожена. В глазах Эри она читает всё: страх, волнение, возбуждение… и полное, болезненно-блаженное доверие. Нин опускается к её шее. Сначала легко касается губами, словно пробует вкус. А потом резко вгрызается, оставляя отчётливые следы, глубокие, болезненные. Но тут же, не давая телу забыть о ласке, покрывает эти укусы горячей, почти обжигающей слюной. Контраст делает их невыносимыми, слишком живыми. Ряд алых пятен, будто ожоги, тянется по нежной коже к ключицам и ниже. Эри не сможет это скрыть, понадобится вся тоналка в доме, чтобы скрыть эти напоминания. Но, чёрт возьми, скрывать ей совсем не хочется. Ниннин будто слышит это безмолвное согласие, и продолжает. Эри времени не теряла, её руки уверенно скользнули под ткань, цепкие, знающие, будто раз за разом проделывали этот путь в снах. Одним движением она стянула с Нин футболку, обнажив её грудь. Воздух в комнате будто сгустился, стал липким и тяжёлым, как перед летней грозой. Словно сама ночь затаила дыхание, замерла, не желая потревожить их. Лунный свет проникал через окно и рвался к телу Нин, рисуя на нём замысловатые узоры, тени, отблески, мерцающие линии. Свет будто ласкал её кожу, стремился прочувствовать её за Учинагу. А Эри смотрела. Не отрываясь. Не мигая. В этом взгляде не было той лёгкой насмешки, с которой она обычно смотрела на всё вокруг. Теперь там была жадность, восхищение, благоговение, как будто перед ней оказалось нечто сокровенное, редкое, невозможное. Как будто Ниннин была чудом, сотканным из лунного серебра и дыхания лета. — Ты... невероятная, — выдохнула она едва слышно, почти беззвучно, и провела пальцами по обнажённой ключице девушки. Нин не ответила. Только посмотрела в ответ с той же неотвратимой тишиной, с которой смотрят звёзды, ровно, спокойно, но с оглушительной глубиной. Она подошла ближе. Колени коснулись постели. Резко и ловко, движение, полное внутренней власти, она потянула шорты вниз, освобождая Эри от плотной ткани. Футболка последовала за ними. Осталась только ткань нижнего белья и едва заметный румянец, растекающийся по коже Эри под её внимательным взглядом. Нин провела пальцами по животу, задержавшись у линии талии. Склонилась к груди, прижалась губами к ложбинке между ней, жадно, будто таила в себе вкус чего-то необходимого. Её дыхание тёплое, слегка сбивчивое. Она не спешила. Не рвала эту ночь на части, а, наоборот, проживала каждую секунду, будто знала: это всё, что у них есть. Поцелуи двигались ниже. Скользили по рёбрам, животу, оставляя влажные следы, как будто хотели навеки записать здесь своё присутствие. Пальцы её, не теряя ни капли уверенности, легли поверх тонкой ткани чёрного белья. Эри затаила дыхание, вжалась затылком в подушку, губы раскрылись, но не издали ни звука. Только лёгкий стон внутри грудной клетки, еле слышный, как тёплый ветер. Рука её поднялась к голове Нин, провела по волосам, сплелась с ними, запуталась в прядях, сорвала резинку, и волосы Ичжоу рассыпались, падая на плечи, щекоча кожу. Эти действия вынуждают девушку надавить на клитор, потереть комок нервов, и сорвать Эри на отчаянный стон. Звук этого мнимого свершения ласкает уши девушки, врывается туда приятной мелодией, сладкой колыбельной для её поплывшего сознания. Она отодвигает бельё в сторону, открывая вид на самую интимную часть тела Учинага, которая слишком неестественно пылает и пульсирует. Кажется, если приглядеться, можно увидеть, как дрожат едва заметные мышцы, будто призывая прикосновение, как молитву. Ниннин мажет носом по низу живота, медленно вдыхая запах разгорячённого тела. Её пальцы всё ещё прикасаются к внутренней стороне бёдер, слегка надавливая, как будто проверяют плотность и пульс тепла. Наконец, сладкие губы соскальзывают вниз, перемещаясь в нужное место. Первое прикосновение языка, слишком лёгкое, почти обманчивое. Оно словно дразнит, едва касаясь. Потом второе, более уверенное, круговое, с нажимом, вызывающим у Эри дрожь до кончиков пальцев. Ощущение незнакомого языка на клиторе срывает крышу. Тело окатывает волной лавы, что запускает по крови настоящий смертоносный огонь, сердце уже выпрыгивает из груди. Эри вскидывает руку, сжимая покрывало, будто пытается удержаться за реальность, но та ускользает из пальцев. Она чувствует, как язык проходит чуть ниже, а потом возвращается вверх, чередуя ритм, играясь с ней. И каждый раз, когда кажется, что вот, пик, Нин меняет движение, откладывая разрядку на потом, доводя до предельного трепета. Тёплый язык уже не чувствуется внизу. Ичжоу накрывает её губы своими. Сладость и кислота забушевали во рту. Языки сплетаются, будто змеи вьют гнёзда. Зубы бьются, и их биение приносит стуки, которые они сдержанно игнорируют, не желая обрываться. Эри сжимает пальцы ног, ведь чувствует её пальцы в себе. Она слишком резко вошла в неё и подарила миллионы иголок, что протыкают тело, ласково покалывают и приносят сахарную боль. Она стонет ей прямо в глотку. Ритм ускоряется, движения становятся целенаправленными, настойчивыми. С каждой новой секундой внутри Эри словно вибрирует струна, натянутая до невозможности. Она больше не может различать, где заканчивается боль и начинается наслаждение. Всё сливается в одно: жар, влажность, биение крови в висках и голос, срывающийся с губ. Сердце до умопомрачения бешено стучит о рёбра, эхом отдаваясь от стен тёмной комнаты.

«Я люблю тебя.»

Второе же сердце, напротив, замирает.

«Ты ведь тоже любишь меня, правда? Ты же не просто хочешь меня?»