На краю весны

— И живётся мне скучновато. Но если ты меня приручишь, моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовёт меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. — Лис замолчал и долго смотрел на Маленького принца. Потом сказал: – Пожалуйста… приручи меня

Первой проснулась Эри. Пробуждение не было внезапным. Оно пришло, как тёплая волна, нежно катившаяся по берегу её разума, неслышно, медленно, почти с извинением. Сначала вернулось ощущение веса: собственное тело, чужое рядом. Затем, лёгкое покалывание в пальцах, затаившихся в мягкой складке простыни. И лишь потом, дыхание. Чужое. Ровное, глубокое, уверенное. Оно мягко касалось её грудной клетки, словно пелось внутри неё самой. Сон ещё держал её за запястья, уговаривая не уходить, но утро уже целовало скулы, прикрытые сбившимися локонами. От навязчивого света хотелось спрятаться, укрыться, убежать. Но она, с усилием, с дрожью век, позволила глазам открыться. Мир встретил её тишиной. Не той, что звенит, а той, что успокаивает. Рядом лежала Ичжоу — безмятежная, расслабленная, дышащая как океан, укрытый облаками. Лицо её было частично повернуто в сторону, а волосы, спутанные ночными движениями, разметались по подушке, по плечам, по спине. Чёрные, как чернила на рисовой бумаге. Как сотни маленьких змей, сплетающихся в амулет. Учинага не сразу решилась пошевелиться. Её дыхание стало медленней, чуть тише, как будто она боялась потревожить хрупкую границу между этим моментом и остальным миром. В голове не было мыслей. Только чувства. Тёплые, вязкие, словно мёд. Они плавали в крови, текли по венам и оседали в сердце, будто пепел сгорающего сна. Она повернула голову чуть вбок — и теперь перед ней были плечи Нин, ровные, мягкие, с нежной ямкой у основания шеи. Именно в эту ямку она уткнулась ночью. Именно туда она прятала свои страхи и тени. Глаза её задержались на коже. Свет из окна, размытый рассветной пеленой, ласково скользил по телу девушки, словно кисть художника, рисующего нежность. Где-то между лопатками она нашла знакомую россыпь родинок. В другой раз они показались бы случайными — но сейчас казались картой, по которой можно было пройти к самому сердцу Ниннин. Она не тронула её. Руки остались лежать, как были, одна под щекой, вторая на простыне. Эри не смела прикоснуться, словно каждая часть этого тела была священной. Словно над каждой линией и изгибом было выбито: "Разрешено только запоминать" Но ведь она любила разрушать преграды. Нарушать законы, обходить правила, стирать границы — это было в её природе. Они ведь и существуют только для того, чтобы их нарушали? Учинага окутала руку Нин, мягко, но настойчиво, словно хотела бы не только коснуться её кожи, а обвить её целиком, вплестись в неё, как корни, прорастающие в почву. Она представила, как может стать паутиной, тонкой, но неразрывной. Спрятать Ичжоу внутри, укрыть, сохранить. В груди будто зажгли мягкий огонь. Не пылающий, не прожигающий насквозь, но тот, который зовёт в себя, обещает тепло, дом, безопасность. Странное чувство заполнило её, необъяснимое, но простое желание стать для Нин миром. Обволакивающим, надёжным, живым. Быть тем, что прижмёт к груди, не отпустит. Тем, кто услышит, даже если она молчит. Если этой девочке с глазами, как омуты, придётся бороться со злым миром, то Эри хочет быть её убежищем. Хочет стать тем местом, где можно выдохнуть. Тем, кто примет даже то, что сама Нин не в силах принять в себе. Быть той, кто не спросит "почему?", а просто останется рядом. Ичжоу пошевелилась. Веки дрогнули, ресницы затрепетали в лёгком сне. Пальцы, безмолвные, чуть дрожащие, потянулись наугад, будто искали берег. И, словно ведомые судьбой, нашли его — в ладони Эри, в тепле её сжатых пальцев, в этой внезапной, но такой нужной близости. Пальцы сомкнулись, переплелись, будто это было естественно. Будто они всю жизнь принадлежали друг другу. Учинага дышала этим моментом. Сохраняла его в рёбрах, между ключиц, где хранила всё самое хрупкое. Её мысли плелись к вчерашнему вечеру — к тому, как Нин целовала её в лунном свете, осторожно, будто лечила. Ладони её были мягкими, почти святыми. Они касались лица Эри, и каждая трещинка внутри девушки затихала, заживала. В эти минуты она чувствовала себя настоящей. Не сильной, не дерзкой, не лидером. Просто — собой. Ранимой. Тихой. Принятой. И эта память пульсировала под рёбрами. Как маленькое солнце, греющее изнутри. Рука, медленно и лениво, словно во сне, выпуталась из тёплых пальцев и поползла дальше. Она двигалась, как луч света на рассвете, осторожно, почтительно, не спеша. Подушечками пальцев Эри чертила карту созвездий на спине Нин, проводя маршруты по родинкам, будто искала дорогу домой. Она добралась до хрупких плеч, и только там почувствовала, как под её ладонью пробежали мурашки, мелкие, дрожащие, как первый дождь по весне. Ичжоу прикрыла глаза. Не сказала ни слова. Она только позволила — и в этом позволении было так много доверия, что Учинага ощутила почти благоговейный трепет. Если бы сейчас Нин подтянулась ближе, вползла в её объятия, она бы приняла её целиком. Раскрылась бы навстречу, как тёплый водоворот, как дом, где всегда ждут. И поблагодарила бы. За всё: за тишину, за ночь, за прикосновения, за исполнение той мечты, которую она даже боялась признать мечтой. Она бы зарылась в спутанные, мягкие, живые волосы, будто в нити ночи. Обняла бы за талию, как за спасательный круг, и если бы могла проникнуть под кожу, стать частью её, раствориться, сделала бы это. Если вдруг смерть — то пусть она станет воздухом, которым дышит Нин. Пусть станет этим последним вдохом перед сном. Лёгким, невидимым, но жизненно необходимым. Если возродиться — то только как паук, сплести свою сеть и заманить туда Ичжоу. Но не чтобы поймать, а чтобы укрыть, оберегать, беречь, как самое ценное. Пусть бы в этой сети не было ни страха, ни боли, только тёплая, бездонная ласка. Пусть бы Нин забылась в ней. Пусть бы растаяла. Это было бы высшим наслаждением — стать для неё небом, кровом, убежищем. А если вдруг Ниннин любит алкоголь, то Эри бы стала кубиком льда. Растворялась бы в ней. Проникала под кожу, в кровь, в кости. Становилась бы привычкой. Зависимостью. Единственным лекарством от всех ран, от испорченной, измученной души. И тогда, однажды, Ичжоу исчезла бы в ней — без следа, без остатка. И никто бы больше её не нашёл. Кроме Эри. Мысли, рождённые от самого простого, почти невинного прикосновения, не собирались останавливаться. Они обрушивались волной за волной, накрывая с головой, разогревая всё внутри, вызывая жар, что невозможно было унять. Каждая из них была похожа на искру — маленькую, но неумолимо разрастающуюся в пламя. А Ниннин она была рядом. — Ты скоро дыру в моей спине прожжёшь, — хрипло пробормотала Ичжоу, нарушая тишину, которая до этого казалась священной. Её голос был глухим, будто вынырнувшим из глубокого сна, но при этом пробирающим до мурашек. Для Эри он прозвучал как гром под водой, искажённый, но цепляющий, отзывающийся эхом в каждой клетке. Она так глубоко ушла в свои мысли, что чувствовала себя погружённой на самое дно японского моря — тяжёлое, солёное, прозрачное до боли. — Смущаешься? — вырвался нелепый вопрос. Слова соскользнули с языка прежде, чем она успела их обдумать, и прозвучали почти не к месту. Только теперь до неё дошло, кожа гладко скользила о кожу, ткань давно не разделяла их. Они обе были обнажены. Совсем. И это не выглядело пошло. Это было чем-то другим. Глубже. Честнее. Ниннин рассмеялась, негромко, чуть хрипловато, почти сквозь зевок. Этот лёгкий, небрежный смешок упал Эри прямо на грудь, как тёплая капля дождя. Он был не просто звуком — он был прикосновением. — Что буд… — Эри не успела договорить, её спокойный, почти надменный тон с оттенком наигранной нормальности был беспощадно прерван ритмичным звоном телефона. Звук ударил в воздух, как стекло по камню, разрушив всю хрупкую идиллию. Кто вообще звонит в такую рань? Это был её телефон. Учинага нехотя потянулась к тумбочке, по пути зацепив чью-то одежду. Нин, абсолютно обнажённая, не спешила укрываться, наоборот, без тени стыда подбирала с пола свои вещи, заодно и чужие. Словно напоминала: это не она вчера стонала под Эри, это была совсем другая девушка. — Да?.. — буркнула Учинага, прижимая телефон к уху и резко сбавляя голос до шёпота, будто старалась не потревожить утреннюю тишину… или Ичжоу. — Эй, Эри! Где ты, чёрт тебя подери?! — с другой стороны связи раздался знакомый, раздражённый голос Джимин. Звук был настолько громким, что Нин резко повернулась, замерев с трусиками в руках, словно преступница, застигнутая за делом. — Доброе утро, Джимин… — с нарочитым спокойствием хрипло протянула Эри, стараясь изобразить ленивое пробуждение, ловко перехватывая свою кофту, которая запуталась в одеяле. — Ты соврала своим родителям, что поехала со мной! — Джимин не унималась, её гнев ощущался даже через пластик динамика. — Они мне позвонили! Я еле прикрыла тебя! Нин окончательно натянула нижнее бельё и с убийственным выражением лица посмотрела на Эри. "Не смотри на меня." — говорили её глаза. "Что я там не видела?" — спокойно читалось в ответной улыбке Эри. — Спасибо, Джимин-а, ты мой ангел-хранитель… — приторно пропела Учинага, демонстрируя театральную благодарность. — Я всегда могу рассчитывать на тебя. — Ты что, сбежала одна, как умирающая кошка? — раздражение в голосе Джимин можно было буквально потрогать, такое оно было густое, обволакивающее, как пар из горячей ванны. — А я не одна, — Эри зевнула прямо в трубку, нагло, лениво, словно это было обычное утро в её доме. — Что?.. Ты с парнем? — голос подруги дрогнул, сменился с укоризны на растерянность. — Не может быть… Ты с ней? Имени не прозвучало. Но Эри поняла, кого именно имела в виду Джимин. Да и как не понять? Когда сама не понимала, что именно чувствует, но поделилась с ней — с той, с кем выросла, чью реакцию боялась больше, чем родительского порицания. — Пожалуйста, не переживай, — почти шёпотом сказала она, глядя, как Нин скрывается за дверью ванной, — Когда-нибудь я всё тебе расскажу. Не прошу понять. Просто… прости меня. Пауза. Шуршание дыхания на том конце. Потом — сдавленное. — Хорошо... — голос Джимин звучал уже тише, будто ей пришлось проглотить свою гордость. — Только с одним условием. Ты должна привезти мне сувенир. И не забудь. Я жду. Эри выдохнула. Улыбнулась. Мягко, почти с благодарностью. — Обязательно. У меня уже есть идея. — И передай ей, — голос Джимин вдруг стал ледяным, как утренний бриз с моря, — что если хоть раз тебя обидит… я ей этого не прощу. Ей не жить. Эри тихо засмеялась, искренне, будто Джимин в этот момент стояла рядом. — Ладно, до встречи, — Эри с лёгкой улыбкой разъединила вызов, будто ножницами перерезала нить, связывающую её с прошлым. Глубоко выдохнула, чуть задержав воздух в лёгких, как будто он мог очистить её изнутри. Обернувшись, она увидела Нин. Та стояла у окна, медленно расчёсывая тёмные, ещё влажные волосы. Спокойная, отрешённая — будто и не было ночи, не было ласк, не было стонов, которые разрывали тишину. Только едва заметные следы на шее, да хаотично смятые простыни безмолвно кричали об обратном. — Думаю, ты слышала. Джимин хочет тебя убить, — Эри натянуто усмехнулась, пытаясь спрятать за маской лёгкости дрожащую неуверенность. Нин медленно обернулась, но не ответила сразу. В её взгляде, отражённом в стекле, застыл город, утопающий в молочном свете утра, и что-то едва уловимое, будто усталость от чужих шуток. — Знаешь, почему ты всегда такая? — её голос был сух, будто ветер на балконе в пасмурный день. Никакой игры. Только спокойная констатация. — Какая же? — Эри подошла ближе, кончиками пальцев коснулась ткани на её плече, будто надеясь, что через неё почувствует пульс. — Похожая на луну, — Нин повернулась к ней, глаза её были светлыми и ясными, но будто уставшими от лишней правды. — Ты всегда оставляешь одну сторону в тени. Неприкосновенной. И это, пугает. Эри задержала дыхание. Луна, да, всегда смотрит, но не раскрывается полностью. Всегда таит свою ночь, даже в свете. *** Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в акварельные оттенки: от тёплого янтаря до приглушённого розового с тонкой примесью лилового. Лучи ложились полосами сквозь грязноватое стекло поезда, окрашивая лица пассажиров в золотистую дремоту, придавая каждому выражение покоя, усталости или мечтательной рассеянности. Поезд мягко гудел, плавно скользя по рельсам, будто не хотел тревожить вечер. Пассажиры молчали, растворяясь в себе и в последних отблесках уходящего дня. Девушка у окна держала в руках телефон, но экран давно погас, она просто смотрела наружу, словно в воспоминания, цепляясь взглядом за ускользающий пейзаж, за солнечные пятна на крышах домов. Пожилая женщина рядом тихо клевала носом, её сложенные руки отдыхали на коленях, будто хранили в себе весь день. Парень в углу, отрезанный наушниками от мира, ритмично постукивал пальцами по бедру в такт музыке. Кто-то перелистывал страницы книги, кто-то просто сидел, прижавшись к спинке кресла, с отсутствующим взглядом, уставший, как и этот день. Тепло заката продолжало струиться в вагон, будто нежное прощание. Оно словно утешало каждого, обволакивая золотом, напоминая, всё заканчивается, но в этом есть своя тишина, своя надежда. Эри и Ниннин сидели рядом, не проронив ни слова, но тишина между ними была как одеяло. Лёгкое, уютное. Каждая ощущала рядом присутствие другой, и этого было достаточно. Ни одна не спешила, ни одна не хотела, чтобы это маленькое путешествие подходило к концу. В их взглядах пряталась детская тоска: как жаль, что остановки неизбежны. Следы ночи, скрытые под тональным кремом, были почти невидимы. Учинага умело замаскировала поцелуи, что некогда горели на их шее. И пусть им тогда было немного стыдно, они улыбались. Легко, чуть смущённо. Болтали о том, как Джимин будет их ругать, строили предположения и фантазии. Но между строк всегда звучало: «это было наше». — Поездка быстро закончилась, — с ноткой сожаления сказала Эри, уткнувшись подбородком в ладони. — Н-да… — согласилась Нин, её щёки тронули лёгкие искры стыда — или воспоминаний. — А тебе идёт это платье, — вдруг проговорила Эри, и в её голосе скользнула та самая насмешливая нотка, которая всегда выбивала Нин из равновесия. Та смутилась, резко опустив глаза. Пальцы сжали подол ткани, как ребёнок, пойманный на чём-то слишком личном. — Спасибо. Не смущай так… — едва слышно. Поезд затрещал, затих, как будто устав. Колёса в последний раз вздрогнули, их остановка. Двери скользнули в стороны, впуская вечер. — Мы приехали, пора выходить, — Нин встала первой, перекинула ремешок сумки через плечо, не оборачиваясь. Эри посмотрела на её хрупкую спину, и в груди что-то сжалось — странное, неясное чувство. И, словно выдох: — Знаешь… прежде чем я умру, я хочу побывать с тобой в Японии. Слова повисли в воздухе, как золотая пыль заката, прилипли к ресницам, осели на языке. Это прозвучало просто, но внутри него было всё: обещание, признание, и — почти молитва.