Chapter 4.
16 мая 2025 г., 18:15
«Затравленный и прижатый к стене кот превращается в тигра».
Мигель де Сервантес
Икарус расхохотался низким утробным смехом, который исказил его без того уродливое лицо. Он сделал еще один шаг, и еще один, сокращая расстояние между ними. Тэхен стоял неподвижно, как натянутая тетива лука, готовый сорваться в любую секунду. Он не позволит страху парализовать себя. Он будет сражаться. Икарус остановился, находясь всего в шаге от Тэхена. Вонь его грязного потного тела ударила в нос дакийцу, вызывая приступ тошноты. Мальчишка лишь мысленно скривился. — Ты смелый, щенок, — прохрипел Икарус, наклоняясь почти к самому уху Тэхена. — Но смелость не спасет тебя, когда я закончу с тобой. Не дожидаясь ответа, Икарус резко выбросил руку вперед, пытаясь схватить Тэхена за горло. Но дакийец оказался быстрее. Он уклонился от захвата и одновременно нанес удар кулаком в живот гладиатора. Удар оказался не сильным, Тэхен все еще был ослаблен, но он застал гладиатора врасплох. Икарус охнул и отшатнулся назад. Тэхен не дал ему времени на передышку. Он бросился вперед, обрушивая на Икаруса град ударов. Он бил куда попало — в живот, в грудь, в лицо. Он бил яростно, отчаянно, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть, всю свою боль. Он бил за все унижения, за все потери, за всю ту тьму, которая обрушилась на его жизнь. Икарус, ошеломленный внезапным отпором, не мог ничего противопоставить. Он пятился назад, пытаясь защититься, но удары Тэхена продолжали сыпаться. Кровь брызнула из разбитого носа гладиатора, заливая лицо. Внезапно Икарус перехватил дакийца за локоть и оттолкну с такой силой, что Тэхен отлетел к стене и ударился о нее затылком и спиной. Боль пронзила все тело, лишая дыхания, а вдоль позвоночника потекла теплая струя. Икарус, тяжело дыша, вытер кровь с лица и злобно посмотрел на Тэхена. — Хорошо, щенок, — прорычал он. — Мне больше нравятся строптивые. Их слаще ломать. Гладиатор схватил Тэхена за шею и повалил на пол, прижав своими бедрами его извивающееся тело. Дакийец попытался вырваться из захвата, но его ударили свободной рукой по лицу. Медный привкус осел на языке; кровь из разбитых губ полилась в рот. Икарус глумливо усмехнулся и сжал шею мальчишки еще сильнее. Перед глазами Тэхена поплыли круги, а легкие болезненно сжались от нехватки кислорода. Потная волосатая рука гладиатора огладила бедро дакийца, и тот, в ужасе распахнув глаза, принялся дергаться в руках мучителя. — Не брыкайся, мелкая дрянь, — еще один удар обрушился на живот Тэхена, выбив последние крохи воздуха. Из-под ресниц полились предательские слезы, а перед глазами расползалась мутная пелена. Гладиатор принялся стаскивать с Тэхена сублигарию. Мальчишка задергался еще яростнее. Он не мог позволить этой мерзкой свинье надругаться над собой. Его воспитывали как воина, а не дешевую подстилку. В голове Тэхена отчаянно стучала мысль: «Только не это, только не это…» Он почувствовал, как его накрывает тяжестью страха и безысходности. Но где-то в глубине души, в самой сердцевине его существа, вспыхнула искра ярости. Это была ярость, которая клокотала в нем с самого момента пленения, ярость на римлян, ярость на судьбу, ярость на самого себя за то, что позволил себя поймать. Используя последние остатки сил, Тэхен резко дернулся всем телом, стараясь сбросить с себя Икаруса. Это не сработало. Гладиатор лишь сильнее вжал его в каменный пол, а его зловонное дыхание опалило лицо Тэхена. Мальчишка подтянул колени, чтобы еще раз попытаться столкнуть с себя тяжелую тушу. Дрожащими руками Тэхен схватил сжимающую его шею ладонь и вцепился в нее зубами. Солёная кровь наполнила рот, забилась в глотку. Гладиатор завопил от боли. Воспользовавшись заминкой ублюдка, Тэхен сбросил его со своих бедер на каменные плиты. Не теряя времени, дакийец медленно поднялся на трясущихся ногах и сплюнул свою и чужую кровь вперемешку со слюной. Перед глазами все плыло, но Тэхен продолжал упорно стоять на ногах. Он оскалил окровавленные зубы и показал бесстыдный палец. — Ах ты шлюха! — зарычал гладиатор, баюкая раненную руку, на которой отчетливо виднелся кровавый след от зубов. — Я разорву тебя на куски! Ты будешь молить меня сдохнуть, когда я примусь за твой тощий зад, — стиснув зубы, Икарус сделал шаг вперед. — Попробуешь еще раз сдвинуться с места, и я вырву твою глотку зубами! Но отчаянный вопль Тэхена не остановил гладиатора, и тот рванул в его сторону. У дакийца было несколько мгновений на размышления, и прежде, чем огромная туша снесла его, мальчишка заметил что-то на полу. Это был острый обломок камня, отколовшийся от пола казармы. Схватив его, Тэхен занес руку над головой и, с диким криком, вонзил осколок в бедро налетевшего на него Икаруса. Вопль боли, полный ярости и удивления, вырвался из глотки гладиатора. Он отпрянул назад, хватаясь за рану. Кровь хлынула сквозь пальцы, окрашивая грязную сублигарию в багровый цвет. Дакийца все еще шатало, поэтому он прижался к стене, наблюдая за Икарусом, который корчился на полу, проклиная его на чем свет стоит. Гладиатор, обезумев от боли и злости, попытался встать, но нога его не слушалась. Он зарычал, как раненый зверь, и потянулся к своему тренировочному мечу, о котором до этого будто забыл. Собрав остатки сил, Тэхен бросился на гладиатора, нанося ему удар ногой в лицо. Удар пришелся точно в челюсть, и Икарус с глухим стоном рухнул на пол, потеряв сознание. Тэхен стоял над поверженным гладиатором, тяжело дыша. Он чувствовал, как по щекам текут слезы, но это были не слезы страха, а слезы облегчения. Он поднял обломок каменной плиты; с острого края по руке потекла кровь. Мысль о том, чтобы добить Икаруса, промелькнула в его голове, но он отбросил ее. Это животное не заслуживало такой легкой смерти. Тэхен бросил обломок на пол и, шатаясь, направился к выходу из казармы. В проходе стоял разъяренный ланиста. — Что здесь, мать вашу, случилось? — Лицо Юнги исказилось от ярости. Он крепко сжимал в руке кнут. — Я спросил, что здесь случилось, мешки с дерьмом! — Он подлетел к гладиатору и пощечиной привел его в чувства. — Какого члена Юпитера вы здесь устроили? На крик ланисты собрались и другие гладиаторы, которые уже толпились у входа в казарму. Мутный взгляд Икаруса говорил о том, что тот еще не полностью пришел в себя. Из носа, руки и бедра текла кровь, но, к удивлению Тэхена, тот кое-как поднялся на ноги. Его повело в сторону, но он, шипя и матерясь, удержал равновесие. Внезапный удар обрушился на Икаруса, рассекая его плечо. На коже стали набухать алые капли крови. Гладиатор застонал от резкой боли и опустился перед Юнги на подкошенные колени. — Этот щенок напал на меня, учитель. Я защищался, — он покорно склонил голову. — Больше, чем неподчинение, я не люблю ложь, — взревел ланиста. Новый удар обрушился на грудь Икаруса. Тот взвизгнул и повалился в ноги Юнги. Еще несколько ударов рассекли кожу гладиатора. Тэхен молча наблюдал за наказанием. Икарус корчился от боли, заливая каменные плиты кровью. — Я предупреждал тебя, ублюдок! Говорил думать головой, а не тем, что болтается между ног! Юнги озверел. Его удары становились все сильнее и сильнее. Икарус хрипел и стонал, умоляя о пощаде, но ланиста был неумолим. — Довольно с тебя! — вдруг сказал Юнги, задыхаясь. Он отбросил кнут в сторону и пнул Икаруса ногой в бок. — Поднимись, падаль. Икарус, шатаясь, поднялся на ноги. Он был весь в крови и грязи, а лицо было искажено от боли и унижения. Юнги презрительно посмотрел на него. — Отведите его в лазарет, — приказал Юнги двум подошедшим гладиаторам. Они подхватили Икаруса, который продолжал тихо постанывать и хрипеть, и вытащили его из казармы. Когда ланиста закончил с Икарусом, он повернулся к Тэхену. Его лицо было мрачным и непроницаемым. Юнги окинул дакийца холодным взглядом, рассматривая синяки и царапины. — Ты, дакийец, — прорычал Юнги, — подними голову и смотри мне в глаза. Тэхен, стиснув зубы, поднял голову; его взгляд был полон вызова. — Что здесь произошло? Говори немедленно. Мальчишка, с трудом сглотнув, начал говорить. Каждое слово давалось ему с трудом. — Он напал на меня, учитель. Он… он хотел… Он не мог произнести это вслух. Само воспоминание о мерзких прикосновениях вызывало у него тошноту. Юнги, казалось, понял. Его взгляд стал ещё более суровым. — И ты защищался? — Да. Я не позволил бы этой свинье сделать то, что он задумал, — выплюнул Тэхен. В глазах ланисты мелькнуло что-то, чего Тэхён не смог разгадать. Возможно, уважение. Возможно, презрение. Юнги отчетливо видел, что мальчишка едва стоит на ногах. Белые пряди слиплись и были заляпаны кровью. Ланиста подозвал стоящего у входа Бахру и приказал ему отвести дакийца в лазарет. — Бахру, отведи щенка в лазарет, — утомленно произнес Юнги. — Проследи, чтобы с ним не приключилось что-нибудь еще. Он здесь не дольше суток и уже успел нажить себе врагов. Эфиоп поклонился и без лишних слов направился к Тэхену. Он закинул его руку себе на плечи, а сам аккуратно обхватил за тонкую талию. — Ну и досталось тебе, дружище, — произнес Бахру с искренним сочувствием. — Правда, Икарус получил еще больше. Ты знатно приложил его. Темные губы гладиатора растянулись в широкой улыбке, обнажая крепкие белые зубы. Тэхен хотел улыбнуться в ответ, но разбитый рот саднил, поэтому он удостоил Бахру лишь коротким кивком. — Ты, конечно, хорош, малец, но теперь придется отрастить глаза на затылке, — предупредил Бахру. — У Икаруса в лудусе много друзей, и все они захотят за него отомстить. Тэхен с трудом волочил трясущиеся ноги, и крепкое плечо эфиопа было как нельзя кстати. На замечание гладиатора он лишь поморщился. — Кушеток в лазарете много, — кратко ответил дакийец, его голос был хриплым и полным усталости. Бахру разразился раскатистым смехом, от которого, казалось, содрогнулась земля. Его черные живые глаза блестели. — Да у тебя стальные яйца, львенок! — Львенок? — без особого интереса спросил Тэхен, цепляясь за единственную тему, которая могла отвлечь его от пульсирующей боли в затылке. — На моей родине полно львов, — пояснил эфиоп, его голос смягчился. — Все они свирепые хищники, которые готовы разорвать любого, кто коснется их или их добычи. Они пересекли тренировочную площадку; на желтом песке тянулись багровые капли — кровь Икаруса. — Но ты еще молод, поэтому пока лишь львенок, — продолжил Бахру, оценивающе глядя на Тэхена. — Мне девятнадцать. — А мне за тридцать, малец. И даже я не дорос носить звание льва, — усмехнулся гладиатор. — Сколько ты здесь? — Тэхен равнодушно обвел взглядом территорию лудуса. — Почти десять лет, — вздохнул Бахру. — Когда попал сюда, был ненамного старше тебя. Тогда этим домом заправлял отец легата. Тот был куда суровее своего сына. Лишь при молодом господине у гладиаторов этого лудуса появилась достойная похлебка и мягкая подстилка. В голосе Бахру проскользнуло почтение, которое, казалось, противоречило самой сути их существования. Тэхен не мог понять, как можно быть благодарным тому, кто сделал тебя рабом. — Уважаешь его? Того, кто лишил тебя свободы? — в голосе Тэхена отчетливо слышалось раздражение, смешанное с непониманием. Бахру кивнул, не отводя взгляда. — Уважаю. Если бы не Аврелии, я бы давно сдох на рудниках. Гладиатор немного помолчал, а потом продолжил: — Мне было десять, когда всю мою деревню перебило вражеское племя. Они напали ночью, когда все спали. Отец не успел схватиться за меч, и на моих глазах его закололи, как грязную свинью. Мать и старшую сестру вытащили на улицу. Меня выволокли вслед за ними. Я пытался вырываться, кричал и кусался, но что мог сделать десятилетний мальчишка против орды свирепых воинов… Взгляд Бахру застекленел. Он снова был там, в том кошмарном дне, когда его мир рухнул в одно мгновение. Он снова видел родные жаркие края, слышал крики и стоны, чувствовал запах крови и страха. В тот день из его груди вырвали часть сердца, оставив лишь зияющую рану, которая кровоточила до сих пор. — Они надругались над матерью и Алиташ… Я стоял и ничего не мог сделать, — голос Бахру дрогнул. Он тяжело сглотнул, пытаясь унять подступившие чувства. — Когда эти ублюдки закончили, они перерезали им горло. Так поступили со всеми женщинами в деревне, которую после сожгли. В живых остался десяток мальчишек моего возраста. Все юные, но уже крепнувшие. Нас продали на рудники. Я пробыл там год и за это время множество раз хотел сдохнуть, но боги всегда спасали меня. Там меня и нашел Дариус Клавдий Аврелий. Он искал сильных парней для своих личных каменоломен. Но почему-то меня туда не отправил. Распорядился, чтобы я остался в лудусе. Бахру на мгновение замолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он вновь переживал все заново. — Тогда ланистой был Лука. Старый одноглазый фракиец, который, однако, с глазом не утратил своей точности. Его кнут всегда попадал точно в цель. На моем теле немало следов, оставленных его крепкой рукой, — Бахру усмехнулся. — Легат жесток, но справедлив, львенок. Он не станет высекать тебя, если ты подчиняешься его приказам. И даже первое нарушение прощает, но стоит тебе оступиться еще раз — будь готов лежать мордой вниз, пока в твою спину втирают вонючую мазь. У гладиаторов в этом лудусе вдоволь хлеба и воды. Лучшего для раба и придумать нельзя. Тэхен, слушая рассказ Бахру, на время позабыл о боли. Он презирал Рим и весь его народ, ненавидел легата и это место, но были люди, которые считали иначе, — те, кто отыскали в неволе свой дом или нечто похожее на него. — Но вы умираете на арене, — возмутился Тэхен, его голос дрожал от негодования. — Отдаете свои жизни ради потехи вонючих римлян. Бахру вздохнул, его губы искривились в улыбке. — Где льется кровь, там рождается слава, малец. Лучше умереть, держа меч под рев толпы, чем стоя на коленях под свистом кнута. — Разве это не одно и тоже? Все это неволя! — Тэхен нахмурился, его брови сошлись на переносице. — Ты пока не понимаешь всего, да тебе и не надо, — ответил Бахру, качая головой. — Просто будь почтителен с господином и вовремя опускай голову, тогда ты увидишь разницу. В противном случае, тебя отправят на рудники или в Яму. И я даже не знаю, что хуже. — Яма? — с любопытством спросил дакийец. За разговором мальчишка не заметил, как они наконец добрались до лазарета. — Это место изрыгнула сама преисподняя, — прошептал Бахру; его глаза наполнились ужасом. — Там сражаются отбросы со всей Империи. В Яме никто не руководствуется ни честью, ни правилами. Любое оружие, любые грязные приемы — все что угодно, чтобы победить и прожить хотя бы еще один день. Для гладиаторов на арене — слава, для бойцов в Яме — смерть. Бахру завел Тэхена в лазарет. Внутри было душно и сильно пахло травами. Пожилой лысый мужчина, причитая, обрабатывал раны Икаруса. Тот лежал на деревянной кушетке с закрытыми глазами и крепко сжимал челюсть. Стоило им войти, как он тут же обернулся в их сторону. Хватило одного взгляда, чтобы понять: гладиатор отомстит. Но не своими руками. Ланиста дважды преподал ему урок и третий раз он точно не переживет. — Еще одного приволокли. Что член Юпитера сегодня за день такой? — запричитал старик, увидев, как Бахру помогает Тэхену сесть. — Этер! Где тебя злые духи носят? Из небольшой коморки показалась кучерявая голова юного парня. На вид он был чуть младше Тэхена. Может быть, около семнадцати. Он был довольно высоким; кожа отливала медовым блеском, а под ней проглядывались мускулы. Этер, как назвал его лекарь, нес в руках тканевые полоски и мази. Когда он передавал это старику, его взгляд на мгновение задержался на Тэхене. Получив в ответ пристальный взгляд, мальчишка покраснел: на смуглых щеках расцвел алый румянец. — Раскраснелся как девица, Этер. Никогда не видел дакийцев? — расхохотался Бахру. Он подошел к парню и дружески хлопнул его по спине. — Не видел, — заикаясь и краснея пуще прежнего, изрек мальчишка. — Теперь видел. Это Тэхен, — представил юношу гладиатор, махнув в его сторону рукой. — А это Этер. Он помогает старому Пиору латать наших бойцов. Считай с того света вытаскивают. — Сгинь с моих глаз, парень. Ты мешаешь работать, — лекарь толкнул Бахру в плечо, но тот даже не пошевелился, довольно оскалившись. Однако гневный взгляд Пиора заставил гладиатора вернуться к Тэхену. Дакийец с равнодушием наблюдал, как старик медленно обрабатывает раны гладиатора. Тот смотрел на Тэхена в ответ. В глазах Икаруса пылала ярость. Мальчишка растянул разбитые губы в усмешке и показал ему бесстыдный палец. Гладиатор глухо зарычал и даже дернулся, за что получил от Пиора затрещину. — Не дергайся, вонючий скотоложец. Я латаю тебя уже второй раз, и за это мне хочется обмазать тебя не лечебными отварами, а ядом! — завопил лекарь. Когда с перевязкой Икаруса было закончено, старик подошел к Тэхену. Оказалось, что, приложившись о стену, он разбил голову и стесал о камень спину. Кроме того, у дакийца кровоточили губы, а на животе уже расцветал синяк. Бахру присел рядом с Тэхеном, наблюдая за работой Пиора. Тот старательно обрабатывал раны дакийца, бормоча себе под нос что-то вроде «снова, опять… эти недоумки». Этер, стоя в стороне, тихо подавал лекарю нужные снадобья и бинты, иногда украдкой поглядывая на Тэхена. Когда Пиор закончил перевязывать дакийца, он, ковыляя, подошел к Бахру. Тот стоял у входа, сложив руки на широкой груди. — Наш ланиста точно уверен, что этот парень сможет здесь выжить? Он же… хрупкий какой-то. Лекарь кивнул в сторону Тэхена, будто тот был сосудом из тонкого стекла. — Не беспокойся, старик. Он не из тех, кто так просто ломается. Икарусу от него неплохо досталось, — Бахру усмехнулся и подмигнул Тэхену, выражая свое уважение его духу. — Поживи с мое, и ты поймёшь: сломать можно что угодно. Нет на свете ни брони, что выдержит вечность, ни человека, что не познает ран. Во всех нас что-то или кто-то оставляет трещины, и они ширятся и множатся до тех пор, пока мы не разлетаемся на крохотные осколки.***
Чонгук впервые за долгое время ощущал покой. Недавний бой выбил из него все лишние мысли, оставив лишь вязкое чувство усталости. Прохладная вода в бассейне приятно охлаждала разгорячённую кожу, даря блаженное облегчение. Этот месяц в Путеолах выдался слишком знойным и засушливым. Солнце палило так нещадно, что даже знать возносила безмолвные молитвы к небесам, чтобы те наконец пролились дождем. В тишине, нарушаемой лишь плеском воды и его собственным дыханием, легат утомленно прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение раствориться в этом умиротворении. Однако покой, как и все хорошее, был мимолетным гостем. В дверях купальни стоял Чимин. Звук его шагов Чонгук уловил не сразу. Заметив нарушителя покоя, легат лишь лениво приподнял бровь; в этом жесте сквозило равнодушие и легкое раздражение. — Я тебя не звал, — безучастно произнес Марк. Чимин продолжал мяться у входа, теребя края белоснежной тоги. Сегодня на нем не было ни золотых браслетов, обычно украшающих тонкие запястья и лодыжки, ни изысканных колец, которые Чонгук дарил ему за каждую проведенную ночь. — Да, господин, не звали, — пролепетал Чимин. — Простите, что нарушил ваш покой, но мне захотелось помочь вам умыться, — щеки мальчишки окрасил румянец, слабо контрастируя с белизной тоги. Эта наигранная робость и нарочитое смущение начинали утомлять легата. Он ценил в людях искренность. Предпочитал видеть их такими, какие они есть на самом деле: страстными или невинными, смиренными или дикими. Внезапно в памяти всплыл образ дакийца, молчаливо подающего ему чашу с водой. Мальчишка не опускал взгляда, даже когда был вынужден подчиняться. Он смотрел на легата с ненавистью и не пытался этого скрыть. Чонгука это забавляло…и, пожалуй, самую малость восторгало. Человек, чья жизнь и судьба больше не принадлежали ему, не преклонял колен. Тэхен не боялся ни смерти, ни боли, ни унижений, но мальчишку страшила мысль о гибели его людей, и ради их спасения он был готов поступиться своей гордостью. Склонить голову. Разве это не благородство и честь, которые прививались каждому римскому солдату с рождения? Отец всегда твердил, что варварам неведомы эти высокие понятия. Они убивают и грабят ради женщин, скота и мимолетного удовольствия. Но Чонгук видел иное. Когда Император приказал легату возглавить поход против племен Дакии, он не колебался ни мгновения. Он знал, что дакийцы — дикари, разоряющие приграничные римские поселения и устраивающие кровавые набеги на Фракию. Они проливали кровь ради самой крови, ради бессмысленной жестокости. Так он думал, и в этой уверенности крылась глубокая ошибка. Племена, объединенные Тэхеном, не боролись против Рима — они боролись, чтобы их не перебил Рим. Дакийцы отчаянно защищали свои земли, свои семьи, свои жизни от безжалостного вторжения. Эта жестокая правда открылась легату далеко не сразу. Он никогда не позволял себе оспаривать решения Домициана и Сената. Покорно шел туда, куда указывала их длань, брал то, что они приказывали. Порой его посещала особенно гнетущая мысль: даже будучи свободным, он прикован к Риму цепью долга. Но Чонгук не противился этому. Такова его судьба. Нерушимые обязательства перед домом Аврелиев и Империей. Легат был готов нести это бремя до конца, даже если, будучи героем в глазах своего народа, ему приходилось превращаться в чудовище для других. — Твое поведение слишком навязчиво, Чимин, — наконец произнес Чонгук, не открывая глаз. Голос его звучал ровно, без намека на раздражение, но и без тепла. Мальчишка вздрогнул, словно от пощечины. — Господин… Я лишь… — начал он, но Марк перебил его. — Лишь что? Лишь пытаешься заслужить мою любовь? Но ее нельзя просто взять и получить за страстные поцелуи и ласковые взгляды, — мальчишка опустил взгляд, и тишина вновь воцарилась в купальне. Чонгук открыл глаза и пристально посмотрел на Чимина. — Ты красив, Чимин, и умеешь доставлять удовольствие. Но должно быть что-то еще. Что-то, за что может зацепиться не взгляд, а сердце. — Я… Я не знаю, что сказать, — прошептал Чимин, и по его щекам потекли слезы. Чонгук устало вздохнул. Ему претили эти слезы, они не вызывали в душе легата сострадания. Он поднялся из бассейна, не обращая внимания на стекающие по сильному телу капли воды. — Ступай, Чимин. Оставь меня одного, — Марк выбрался из бассейна и накинул на мокрое тело легкий халат. Чимин, не поднимая влажных блестящих глаз, поспешно покинул купальню. Чонгук остался один. Тишина вновь обрушилась на него, но теперь она была тяжелой и гнетущей. Легат чувствовал себя немного разбитым. В его возрасте подобная меланхолия была непростительна, но Чонгук все же периодически предавался ей. Его долг перед Римом был бременем, которое с каждым днем становилось все тяжелее. И образ дакийского вождя, непокорного и гордого, продолжал преследовать его. «Варвар», — подумал Чонгук с горечью. — Уготованный мне богами, — ухмыльнулся легат. — Уготованный, чтобы приблизить мою встречу с ними.***
Как бы сильно Чонгуку ни хотелось вечно наслаждаться покоем и отдыхом, его ждала работа. Бесконечные завалы из стопок пергаментов требовали его пристального внимания. Все же он был не только генералом Империи, но и легатом Путеол, ответственным за процветание и безопасность этого прибрежного города. Он расположился в своем кабинете. Комната являла собой идеальный образец римской роскоши. Стены, облицованные полированным мрамором кремового оттенка, были украшены фресками, изображающими сцены побед римских легионов. Мозаичный пол из мелких разноцветных камней изображал сложный геометрический узор, в центре которого располагался фамильный герб дома Аврелиев — золотой феникс, гордо расправляющий крылья. Свет проникал в кабинет сквозь узкие окна, завешенные плотными пурпурными портьерами. В полумраке отчетливо выделялся массивный стол из отполированного цитрусового дерева, инкрустированный слоновой костью и серебром. Он возвышался в самом центре комнаты. На нем аккуратно лежали свитки, скрепленные печатями, бронзовые чернильницы с гусиными перьями и восковые таблички для быстрых заметок. Рядом со столом стояло кресло из слоновой кости, обтянутое мягкой кожей, с высокой спинкой и подлокотниками, украшенными резными изображениями грифонов. Вдоль стен располагались книжные шкафы, выполненные из кедра и украшенные бронзовыми рельефами. В них хранились свитки с произведениями римских философов, историков и поэтов, а также военные трактаты и отчеты о доходах и расходах провинции. В углу кабинета стояла небольшая бронзовая жаровня с благовониями, наполняющая помещение тонким ароматом ладана и мирры. Легат сосредоточенно вчитывался в торговые договоры, когда в дверь тихо постучались. — Войдите, — потирая уставшие глаза, сказал Чонгук. Управляющий, склонившись в низком поклоне, замер у порога. Он сложил свои иссушенные морщинами руки за спиной и терпеливо ожидал позволения нарушить тишину. Легат утомленно махнул рукой. — Господин, — тихо произнес пожилой фракиец. — Что-то случилось, Битий? — голос Марка выдавал усталость, накопившуюся за долгие часы, проведенные за бумагами. Он надеялся, что управляющий пришел лишь утвердить поставки продуктов на кухню, а не сообщить о более серьезных проблемах. — В лудусе… — Битий замялся, но, поймав на себе любопытный взгляд легата, продолжил: — В лудусе кое-что случилось. Ланиста очень жестоко наказал одного из ваших гладиаторов. Чонгук разочарованно выдохнул. И чего он ожидал? Каких новостей ждал? Или, точнее, новостей о ком? — Обычное дело, Битий. Это его работа. — Этот гладиатор напал на одного из новых рабов, — тихо пояснил слуга. На этих словах Чонгук почувствовал, как сердце забилось где-то в горле. Злость и нечто, напоминающее страх, вспыхнули в его душе. — Тебе известно, на кого напали? — Голос легата прозвучал резко, напряженно. Кулаки сами собой сжались до побелевших костяшек, а губы сомкнулись в тонкую безжалостную линию. — Строптивый… Тэхен, кажется. Вы, господин, еще распорядились, чтобы я стариков из его племени отдал слугами в знатные дома Путеол. — Он жив? — Вопрос сорвался с губ быстрее, чем Чонгук успел его обдумать. Необъяснимое, почти безумное желание немедленно броситься в лудус завладело им. Разве подобает римскому легату так печься о судьбе простого раба? Чонгук тяжело вдохнул: он слишком устал изводить себя подобными мыслями. — Жив, хозяин. Но тому, кто напал на него, досталось гораздо больше. Малец оказался с характером. Волна облегчения прокатилась по телу Чонгука, словно прохладный бриз в знойный день. Тем не менее, он поднялся из-за стола, не в силах оставаться на месте. — Разве я много требую, Битий? Порядок и дисциплина — в обмен на кров и славу. Кажется, боги отвернулись от моего лудуса. С тех пор, как появился этот щенок, все пошло наперекосяк, — последние слова легат произнес почти шепотом. Торопливыми шагами он направлялся туда, где оставил источник своих мыслей. Он шел по коридорам виллы, и каждый шаг отдавался гулким эхом. В голове роились противоречивые мысли. Что с ним происходит? Почему он так обеспокоен судьбой этого дакийского раба? Ведь у него были сотни других, сильных и послушных гладиаторов, готовых умереть по его приказу. Но именно Тэхен, своей непокорностью и гордым взглядом, чем-то зацепил его. На входе в лудус легата уже поджидал Юнги. Ланиста, облаченный в простую тунику, склонился в низком поклоне; его лицо, обычно непроницаемое, сегодня выдавало напряжение. — Господин, — проговорил он, голос его был сухим и лишенным привычной почтительности. — Что заставило вас снова навестить нас? — Я слышал, что на одного из моих новых гладиаторов напали, — Чонгук говорил спокойно, почти бесстрастно, пытаясь скрыть волнение, которое охватило его. — Да, господин. Но с ним все в порядке. — Кто? — коротко спросил Чонгук. Его взгляд, острый, как клинок, впился в лицо ланисты. –Икарус, –стиснув зубы, прошипел Юнги; лицо скривилось в гримасе неприязни. — Мой урок, видимо, показался ему недостаточно поучительным, раз он рискнул снова нарушить правила. Чонгук почувствовал, как в груди закипают злость и раздражение. — Он напал на дакийца? — Легат старался говорить ровно, чтобы не выдать бушующие в нем чувства. — Да. Хотел завершить начатое, но… — Юнги невесело усмехнулся, не в силах скрыть своего злорадства. — Но? — рявкнул Чонгук, не желая слушать ненужные прелюдии. — Но щенок едва не разорвал его, –закончил фразу Юнги, едва сдерживая улыбку. Марк тяжело вздохнул, на мгновение прикрыв глаза, пытаясь успокоиться. — Распорядись, чтобы завтра же Икаруса отправили на рудники. Я не потерплю неповиновения в своем доме. — Ваша воля — моими руками, господин, — Юнги опустил глаза. — Где сейчас дакиец? — спросил Чонгук; голос его снова приобрел ледяную отстраненность. — Бахру отвел его в лазарет, и недавно они вернулись в казарму. Мальчишка знатно приложился головой, поэтому я позволил ему отлежаться пару часов. Ему нужны силы для завтрашнего Посвящения. Посвящение — своего рода суровый ритуал, определяющий судьбу каждого новобранца в лудусе. Это испытание, подтверждающее право на жизнь в рядах гладиаторов. Против новичка выступает опытный боец, и лишь те, кто выстоит в смертельной схватке пять минут, удостаиваются звания полноправного гладиатора. В противном случае, его мертвое тело сжигается на рассвете. Посвящение — это бой насмерть. Никаких деревянных мечей — только острая безжалостная сталь. Чонгук задумался, осознавая всю тяжесть предстоящего испытания. — Думаешь, он справится? — обратился легат к Юнги, вперив в него пристальный взгляд своих черных, как смоль, глаз. — Не знаю, господин. Он стойкий и выносливый, но по-прежнему недостаточно крепкий. Лишь богам ведом исход завтрашней ночи. Марк кивнул. Он не мог оградить Тэхена от Посвящения. Не мог выделить его среди других рабов. А потому он должен смириться с тем, что завтра увидит его либо победителем, либо трупом. От одной лишь мысли о его гибели Марк невольно содрогнулся. Легат не желал смерти дакийца, и в то же время, что-то внутри нашептывало ему: «Избавься от него».***
Рим. Покои Императора
Домициан, облаченный в пурпурную тогу, лениво рассматривал раскинувшуюся перед ним карту Империи. От края до края простирались его владения: от туманных границ Британии до выжженных солнцем песков Аравии. Так много земель было в его власти и столько еще предстояло покорить, подчинить, сделать частью Рима. В голове императора роились планы новых завоеваний, блестящие тактики, которые должны были принести ему славу и увеличить Империю. — Интересно, как там поживает мой верный генерал? — пробормотал он, обводя взглядом карту. Его взгляд остановился на Путеолах, яркой точке на побережье Тирренского моря. — Он ведь совсем недавно вернулся домой. Было бы неплохо навестить старого друга. Я слышал, на следующей неделе на арене пройдут игры, — в его голосе прозвучала едва скрываемая радость. Кровавые зрелища всегда были для него лучшим средством от скуки. В этот момент белокожая обнаженная рабыня поднесла ему чашу вина, наполненную до краев ароматным Фалерном. Домициан перехватил ее за руку, поймал взгляд, полный страха и покорности, и, грубо притянув к себе, усадил на колени. Ее шелковистые светлые волосы водопадом ниспадали на хрупкие плечи, а тонкая талия идеально подходила широким ладоням Императора. Белая маленькая грудь с горошинами розовых сосков так и манила впиться в нее пальцами. — Чонгук так одинок, — прошептал император, поглаживая ее волосы. — Ему давно пора задуматься о наследниках. Он не должен допустить, чтобы древний и могучий род Аврелиев прервался на нем. Да, моя лилия? Домициан укусил рабыню за ключицу, оставив яркий след. Затем, словно желая загладить вину, тут же зализал укус, наслаждаясь вкусом ее кожи. Она пискнула, откинула голову назад и зажмурила глаза, не смея противиться. — Стоит ли мне преподнести тебя ему в дар? — рассмеялся Император; его голубые глаза заблестели в свете факелов. — Такой юный цветочек будет прекрасно смотреться в его руках и на его члене. С этими словами он впился кусачим поцелуем в девичий рот. Между их губами потекла тоненькая струйка крови, которую Домициан с наслаждением слизал языком. По щекам рабыни струились слезы, но она не смела пошевелиться. Император же, напротив, был в восторге, получая удовольствие от ее страданий. — Не плачь, дорогая. Я еще научу тебя находить удовольствие в боли, а сейчас ступай. Принеси мне еще вина, — Император выпустил девушку из своих объятий и, шлепнув по маленьким округлым ягодицам, потребовал поторопиться. Рабыня, дрожа от страха, поспешила выполнить приказ, а Домициан, оставшись один, снова погрузился в свои размышления. — Как же все это утомительно. Скучно, — протянул он, прикрывая глаза. — Этот Рим… Всем требуется мое внимание. Пора отвлечься. Мне точно стоит навестить моего генерала. С ним уж я точно избавлюсь от скуки.
