Chapter 5.
22 мая 2025 г., 19:46
«Отчаяние — это не отсутствие света, а отсутствие веры в то, что свет когда-нибудь вернется».
Боль в теле совершенно отличается от той, что терзает душу. В последний раз Тэхен плакал, когда ему было девять. Кажется, будто в другой жизни. В тот день отец учил его и Диери правильно держать меч. Детские руки, слабые и неокрепшие, едва выдерживали тяжесть оружия, и младший брат беспрестанно хныкал, борясь с навалившейся усталостью. Сам же Тэхен, стиснув зубы, отчаянно сдерживал подступающие слезы. — Каждый мужчина должен уметь управляться с мечом, — поучал отец. Его суровый взгляд скользил по запыхавшимся мальчикам. — Это должно быть для вас естественно, как дышать и справлять нужду. Чтобы в час, когда враг явится к вам на порог, вы не обделались от страха, а дали отпор. Оролес подошел к Тэхену и выставил свой меч. Для своих лет мужчина был в прекрасной форме: под смуглой кожей отчетливо проглядывались стальные мускулы. Правый глаз пересекал длинный шрам и тянулся от щеки до брови, еще один рассекал линию рта. — Нападай, мальчик, — скомандовал отец и сделал шаг в его сторону. Издав истошный боевой клич и неуклюже замахнувшись мечом, Тэхен полетел в сторону Оролеса. Мужчина даже не подумал сдвинуться с места. Когда мальчишка приблизился к нему, он ловко ушел в сторону, подставив Тэхену коварную подножку. Тот полетел лицом в грязь. Весь воздух на мгновение выбило из груди, и из горла Тэхена вырвался сдавленный хрип. Благо, мальчик успел подставить руки, смягчив удар, и уберег лицо от столкновения с землей. Предательские слезы подступили к глазам. — Чему я тебя учил, щенок? — грозно спросил отец, поднимая мальчишку за шиворот. В его взгляде плескалось такое глубокое разочарование, что оно ранило Тэхена гораздо сильнее, чем если бы отец просто разозлился — Всегда смотри под ноги. Если потеряешь равновесие — считай покойник. Оролес встряхнул Тэхена и поставил на землю. По детским щекам уже вовсю катились слезы, оставляя грязные разводы. — Не реви! –взревел мужчина. — Не будь тряпкой! Врагу безразличны твои слезы. Ему плевать ребенок ты, женщина или старик. Он выпотрошит тебя, как свинью, или сделает нечто такое, что смерть покажется тебе желанной наградой. Отец взял его маленькие дрожащие руки в свои огромные ладони, грубые от работы и сражений, и опустился перед ним на корточки. На этот раз его голос звучал мягче, в нем проскользнули нотки сочувствия и заботы. — Сын мой, никогда и никому не позволяй видеть твои слабости. Этот мир использует их против тебя, чтобы переживать и выплюнуть. Даже когда тебе станет казаться, что все потеряно и сил больше нет — не сдавайся на милость коварных богов. Борись до последнего вздоха. И никогда не лей слез. Пусть это делают твои враги. С тех пор Тэхен никогда не позволял себе плакать. Скулил, выл от боли, до крови грыз собственные руки, но не ронял слез. Урок, который преподал ему отец в тот далекий день, навсегда засел в его памяти. И даже когда всю его родную деревню обратили в пепел, а отца и младшего брата убили, он не проронил ни единой капли. Глаза оставались сухими, словно иссохшее русло реки; плакало его сердце. Разбитое и кровоточащие. — Потери не лишают тебя души, но забирают ее часть, — говорил Оролес, бережно нанося целебную мазь на стертые до кровавых мозолей ладони Тэхена. Отец не понаслышке знал, что такое лишиться того, кого любишь. Мать Тэхена умерла во время родов, отдав свою жизнь, чтобы подарить этому миру его младшего брата — Диери. Отец еще долго скорбел по ней, но старался скрывать это от сыновей. Тэхен тоже тосковал по матери, и в первые месяцы после ее ухода ночи напролет обливался горькими слезами, вцепившись в ее платье руками. Оно все еще хранило ее запах: тонкий, едва уловимый аромат полевых цветов. Лишь однажды Оролес позволил себе проявить слабость и утешить сына. Лишь однажды сжал его в своих сильных объятиях, позволяя уткнуться мокрым носом в шею. — Ты познал материнскую любовь, мальчик мой. Успел запомнить ее звонкий смех и сладкий аромат ее кожи. Ты знал теплоту ее ласковых рук и нежность ее взгляда. Тебе боги подарили больше, чем отняли. Диери же не дано и этого мимолетного счастья. Не сказать, что маленького Тэхена в полной мере утешили эти слова отца, но больше он по матери слез не лил. Он хранил ее образ в сердце, вспоминал о ней у краткой, возносил богам молитвы о ее покое и почти каждый день навещал ее могилу. Тело Клодии отныне навеки покоилось в объятиях земли, под сенью старого раскидистого дуба. Там же, спустя годы, Тэхен похоронил отца и брата. Парень уткнулся носом в подстилку, вдыхая затхлый запах соломы, и тяжело вздохнул. Недалеко от него храпели Золт и Скорло — дакийцы из его деревни. Их нельзя было назвать ни друзьями, ни даже хорошими знакомыми, но когда юноша, приняв на себя бремя отцовского долга, призвал их к оружию, мужчины явились на его зов и сражались с ним плечом к плечу. Теперь им предстояло выжить в этой проклятой дыре, чтобы однажды, вспоров горло легату, покинуть ее навсегда. Сейчас его пожирало чувство всепоглощающего одиночества. Едкого. Въедающегося в бьющееся через раз сердце. Впервые за долгие годы Тэхену отчаянно захотелось забиться в темный угол, спрятаться от всего мира и наконец-то дать волю слезам. Рассыпаться на мелкие частицы, чтобы ночной прохладный ветер, ворвавшийся в щели казармы для новобранцев, унес его отсюда подальше. Ему отчаянно хотелось жить, вдохнуть полной грудью свежий воздух свободы, и в то же время, он втайне надеялся, что не переживет завтрашнее испытание. Бороться нужно ради кого-то и ради чего-то, а он потерял все, что имело для него хоть какую-то ценность. Приходилось напряженно прислушиваться к каждому шороху, к каждому тихому звуку, нарушающему тишину ночи. И Тэхену придется так жить еще очень долго. Не жить, а выживать. Не дышать, а задыхаться. Не радоваться, а страдать. Существовать, будто тень, в этом проклятом месте. Бороться за свое право на жизнь, развлекая беснующуюся римскую толпу, жаждущую крови и зрелищ. Если он не сдохнет раньше. Если кто-нибудь из дружков Икаруса не вспорет ему живот или не придумает чего-нибудь более изощренного. Тэхен закусил ребро ладони, пытаясь заглушить рвущийся из груди вой. Горький и отчаянный. Тот, кто хоть раз познал вкус свободы, никогда его не забудет. Он пьянящим хмелем наполняет вены, туманит рассудок, заставляя душу петь. Свободу Тэхена безжалостно вырвали из его рук. Отняли мечом и огнем. Заковали ее в тяжелые цепи. Он давал себе клятву держаться, бороться до последнего вздоха. Отомстить в конце концов. Но когда ты остаешься один на один с этим жестоким миров, все это кажется жалкими потугами наивного ребенка. Ссать против ветра та ещё затея. Струя мочи обязательно прилетит тебе в лицо, окатив с головы до ног. А Тэхену и без того досталось сполна. Он просто больше не осилит. Каким бы непокорным и отчаянным он не выглядел, всесильным не был. Тэхен был всего лишь смертным человеком, над которым знатно посмеялись боги, искупав в огромной куче дерьма. «Невозможно предугадать, каким окажется следующий день. Нельзя лечь спать и быть уверенным, что завтра ты увидишь рассвет. Будущее, которое для нас туманно, давно определенно богами. Так почему бы не плюнуть на их предначертания, и знатно поднасрав, прожить еще один день? Почему бы не перестать бояться того, что еще не случилось? Нельзя испытать боль от раны, которую ты еще не получил, сынок. Поэтому, когда тебе покажется, что впереди лишь беспросветная мгла и удушливый смрад, вспомни о том, что несколько неудач не определяют всю твою жизнь. Переступи через них, словно через навозную кучу, и смело иди дальше, не оглядываясь назад», — как-то сказал ему отец. В редкие моменты покоя, которые мужчина обретал на дне чаши с вином, он проявлял удивительные миролюбие и внимательность к своим сыновьям. Во все остальное время он оставался суровым и непоколебимым. Таким и полагалось быть старосте деревни, вождю своего народа. Он безусловно любил своих сыновей, но демонстрировал это не через нежность и объятия. Оролес показывал свою любовь через то, что вкладывал в них, через те знания и навыки, которыми делился. Мужчина лепил из них благородных мужей, бесстрашных воинов, достойных продолжателей своего рода. «У каждого из нас в этой жизни есть только два пути: поднять меч или преклонить колени. Для первого достаточно смелости, а для второго достаточно отсутствия первого. Однако смелость — не простая штука. Она куется в горниле жизненных испытаний, закаляется потом и кровью, выплавляется из слез, которые так и остались непролитыми, и из горечи потерь, которые удалось с трудом отпустить. И даже когда боги, в своей непостижимой жестокости, вынуждают тебя упасть к чужим ногам, никогда не опускай глаз, не отводи взгляда, будто трусливый пес. Волк, растерзанный врагом, до последнего не отводит своего яростного взгляда. Пока не испустит последний предсмертный вздох. Ты можешь быть повержен, но не покорен», — часто говорил отец, делясь с Тэхеном и Диери той мудростью, которую ему пришлось вдоволь испить из горького источника этой ни капли не простой жизни. Он рассказывал им не только о том, как держать удар, чтобы тебя не сбили с ног в бою, но и о том, как держать удар, чтобы тебе не разбили сердце. Несмотря на свой крутой нрав и тяжелый, пронзительный взгляд серых глаз, Оролес всегда оберегал своих сыновей. Но не так, как ему велел родительский долг, а как нашептывал ему разум, закаленный жизненным опытом. Когда Тэхен и Диери повзрослели и окрепли, отец перестал кормить их. Вместо этого он всучил им луки и стрелы, научил плести прочные силки для ловли зайцев и показал, как выслеживать другую мелкую дичь, дабы они сами могли добывать себе пропитание, полагаясь лишь на свои собственные силы. Для многих со стороны такой подход в воспитании мог показаться чересчур жестоким по отношению к родным детям, но Тэхен навсегда останется бесконечно благодарен отцу за каждый преподнесённый урок, за каждую крупицу мудрости, вложенную в его юную душу. Нет ничего проще, чем быть беспомощным, и нет ничего сложнее, чем быть сильным. Оролес растил своих сыновей именно такими. Стойкими. Гордыми. Свободными. Сейчас от отца у Тэхена остались только воспоминания, которые с прошествием лет (если ему вообще доведется столько прожить) также потускнеют, как и те, которые он отчаянно пытался удержать в своей памяти о матери. Дакийец знал, что годы стирают всё: величественные города, неприступные горы и людей. Особенно таких жалких смертных человечков, как он сам. Тэхен плотнее закутался в прогнившую дырявую ткань, служившую ему одеялом, и тщетно пытался согреться. Ему хотелось спрятаться от болезненных образов прошлого, которые давили и ранили. Дакийец знал, что сейчас нельзя раскисать, нельзя поддаваться отчаянию, но воспоминания нахлынули с такой силой, что он тихо заскулил в ладонь. Каждая крупица прошлого, каждый обрывок разговора с отцом, каждая улыбка брата — всё это врезалось в память с болезненной отчетливостью, словно раскаленным клеймом. Он помнил, как Диери, будучи совсем мальчишкой, однажды прибежал к нему с синяком под глазом и разодранным коленом, хныча от обиды и боли. Тэхен, сам ещё подросток, тогда крепко обнял брата, вытер его слезы и пообещал, что всегда будет рядом, защитит от всех бед. Он солгал. Он не смог. Он не уберег. В голове всплыла картина пылающей деревни, крики ужаса, запах горелого мяса и крови. Лицо отца, искаженное болью и яростью, в последний момент перед смертью… Диери, отчаянно цепляющийся за его руку, умоляющий о помощи… Он пытался их спасти, и отдал бы все, что у него есть, лишь бы вернуть их. Но боги были глухи к его мольбам. Тэхен почувствовал, как по щекам потекли предательские слезы. Он отчаянно пытался остановить их, кусал губы до крови, впивался ногтями в ладони, но тщетно. Слезы лились рекой, обжигая кожу и разрывая душу. Он нарушил клятву, данную отцу. Он показал свою слабость. Он сломался. Ему было всего девятнадцать, а он чувствовал себя стариком, измученным жизнью и потерявшим все, что ему было дорого. Он хотел просто исчезнуть, раствориться в ночной темноте, чтобы больше не чувствовать этой невыносимой боли. Но он знал, что не может. Ему нужно выжить. Ему нужно отомстить. Ради памяти отца и брата. Даже если для этого ему придется отдать свою жизнь. Он закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, охватившую его тело. В ушах звенело, в горле пересохло. Завтра будет новый день. День, который может стать последним. Но он встретит его с высоко поднятой головой. Он будет сражаться до последнего вздоха. Даже если в конце его ждет лишь смерть. Потому что у него больше ничего не осталось. Только жажда мести и воспоминания о тех, кого он любил. И этой памяти он будет верен до конца.***
Весть о скором визите Императора в дом Аврелиев окончательно добила и без того скверное настроение Чонгука этим утром. После вчерашнего посещения лудуса он вернулся в разрозненных чувствах. Он так и не зашел в лазарет, чтобы увидеть Тэхена, убедиться в том, что дакийец действительно в порядке. Легат с раздражением перевернулся на спину и утомленно прикрыл глаза рукой. Как, во имя всех богов, он мог чувствовать одновременно презрение и это… это проклятое влечение?! И откуда вообще взялась эта мерзость, отравляющая его мысли? «Мы властны над всем, кроме своего сердца», — кажется, так любила повторять его мать, когда он был еще мальчишкой. Но здесь было другое. Здесь дело было не только в сердце. Здесь примешивалось что-то более приземленное, более животное. — Мы властны над всем, кроме своего члена, — с горькой усмешкой пробормотал Марк, отбрасывая в сторону благородные сантименты. Его губы скривила циничная гримаса. Видимо, ему давно пора выпустить пар. Глупо было отказывать Чимину в прошлый раз, когда тот с таким напором предлагал свое тело и удовольствие. Сейчас бы эти дурные, навязчивые мысли не терзали его. Не изводили своей липкой, удушающей постоянностью. Чонгук резко сел на кровати, с силой откинув в сторону шелковое покрывало. Хватит! Это безумие должно прекратиться. Он не позволит этим мимолетным порывам, вызванным то ли жалостью, то ли непонятной ему самому потребностью в чем-то большем, управлять им. Он — Марк Чонгук Аврелий, легат прославленного легиона, наследник древнего рода! Он привык держать все под своим контролем. И он возьмет ситуацию в свои руки. Прямо сейчас. Сбросив ноги на прохладный мраморный пол, Чонгук поднялся с кровати и решительно направился к двери. Он так торопился, что в тогу пришлось облачаться на ходу. Ему нужно было забыться, хотя бы на время. И он знал, где найти это забвение. Чимин всегда был готов услужить. Всегда рядом, готовый утопить его в море наслаждений, залить вином терзающие его мысли. И если этот дикий голод не утихнет, если этот неутолимый зверь внутри продолжит терзать его, Марк больше не станет притворяться благородным и сдерживаться. Он утолит этот голод тем, кто его разбудил. Поступит, как подобает римскому легату, чья воля — закон. И как подобает мужчине, привыкшему получать все, что захочет. Нет, он не станет брать силой или принуждать, но он сделает так, что у мальчишки не останется выбора, и он сам раздвинет перед ним ноги. Чонгук не привык себе в чем-то отказывать. До комнаты Чимина легат добрался удивительно быстро. Стучать не стал. Это его дом, а значит все двери для него открыты. Чимин сидел у окна, в полумраке, и, казалось, что-то увлечённо рисовал. При звуке шагов он резко обернулся, вздрогнув от неожиданности. Стул едва не опрокинулся, когда юноша радостно сорвался с места и бросился навстречу легату. Но у самого его носа замер, словно споткнувшись о невидимую преграду. Опустил взгляд, стараясь скрыть пылающий румянец стыда. Он ждал. Всегда ждал. Ждал его внимания, редких, но таких желанных поцелуев, мгновений коротких встреч, когда они могли утонуть в вихре страсти, забывая обо всем на свете. Чимин любил Чонгука больше, чем осмеливался признаться даже самому себе. — Господин, — едва слышно прошептал он, не в силах сдержать робкую, радостную улыбку. Обида на грубость, на те жестокие слова, что легат обронил накануне, мгновенно развеялась при виде объекта его нежной трепетной любви. — На кровать, — без всяких прелюдий скомандовал Чонгук; его голос прозвучал резко и чересчур властно. Плотно закрыв дверь, легат на некоторое время отрезал их от остального мира. Чимин не стал противиться. Разумом он понимал, что это неправильно, что он не должен позволять так с собой обходиться, но безвольное влюбленное сердце не слушалось доводов рассудка. Юноша покорно принялся раздеваться, не отводя горящего взгляда от легата. Спустя мгновение его обнаженное тело опустилось на прохладные простыни; контраст ощущался болезненно, но возбуждающе. Чонгук с глухим рычанием тут же накрыл его сверху, обжигая нежную мальчишечью кожу жаром своего тела. — Ты готов? — вылизывая бусинки коралловых сосков, прошептал легат. — Всегда, — задыхаясь от стонов, едва слышно ответил Чимин. Горячий, сухой палец коснулся уже смазанного и растянутого ануса. Чимин вздрогнул, но не оттолкнул руку легата. Он жаждал этого прикосновения, жаждал его ласк, жаждал его самого. Подушечкой пальца Чонгук мягко массировал нежные податливые складки, разжигая огонь желания. А потом медленно и аккуратно надавив, проник внутрь. Чимин выгнулся дугой, запрокинул голову, встал на лопатки, и сладко протяжно застонал. Звук получился рваным, полным горячечного наслаждения. Кажется, легату удалось найти ту самую точку — источник его удовольствия. На этом все внимание Марка закончилось. Он не был ни ласков, ни терпелив. В каждом его прикосновении сквозило неутолимой жаждой, дикой и необузданной похотью. Чонгук терзал, кусал, ласкал так, будто хотел выжечь на теле Чимина клеймо собственности. Но Чимин не понимал, не мог знать, что разгоревшееся в легате желание, этот всепоглощающий пожар, что с каждой секундой становился только свирепее, был вызван вовсе не им. Он млел в сильных руках своего господина, властителя его тела и сердца, слепо веря в то, что именно он является источником бушующей в легате страсти. Чонгук вошел резко, без предупреждения, разрывая Чимина на части. Боль была острой, пронзительной, но сквозь нее пробивалось сладостное, терпкое наслаждение. Он отчаянно цеплялся за сильную напряженную спину легата, царапая в беспамятстве кожу, издавая сдавленные стоны, смешанные с рыданиями. Чимин отдавался ему без остатка, полностью растворяясь в этом моменте, в этих ощущениях. Чонгук двигался быстро и яростно, не щадя ни своего любовника, ни собственных сил. Пот ручьями стекал по его лицу; смуглая, пышущая жаром кожа блестела. Чимин отчаянно пытался поймать губы легата, увлечь в долгий, до сбившегося дыхания, поцелуй. Но вместо долгожданной ласки мальчишка получил лишь несильный шлепок по ягодицам и еще более сильные толчки. Стонать больше не было сил, горло пересохло, и вместо стонов из его груди вырывались лишь натужные хрипы и всхлипы каждый раз, когда их разгоряченные тела сталкивались бедрами. Легат смотрел в мутные, поддернутые пеленой желания глаза Чимина, видел его раскрасневшиеся щеки, влажные от пота виски и распахнутые влажные губы, которые мальчишка то и дело облизывал розовым языком. Смотрел, но не видел его лица. В его голове, навязчивой мыслью, звучало другое имя, перед глазами стоял другой образ. Светлые волосы, раскинутые по подушке, очаровательная крохотная родинка на кончике носа, которую вопреки всякому здравому смыслу Чонгук запомнил. Он вглядывался в серые глаза, пьяные и влажные от удовольствия, наполненные страстью и обожанием. Перед глазами стоял его образ. Тэхен. Тэхен. Тэхен. Марк издал короткий глухой звук и резко перевернул Чимина на живот. Не давая ему опомниться, подтянул за крепкие округлые бедра ближе к себе, прижимаясь грудью к взмокшей, с острыми позвонками, спине. Чонгук жадно вцепился в мальчишечью шею зубами, вырывая из Чимина сдавленный крик, мягко перетекший в стон, когда легат принялся широкими мазками вылизывать его загривок, обжигая кожу горячим дыханием. Больше не хотелось видеть его лицо. Не хотелось видеть в его лице тень другого. Легат не щадил мальчишку, толкаясь быстро и глубоко, засаживая по самые яйца. Только Чимину это нравилось. Он тихо подвывал от удовольствия в подушку и нетерпеливо подмахивал бедрами, встречая каждый его толчок на полпути. Но совсем скоро Чимин почувствовал, как его тело накрывает волна нестерпимого удовольствия. Он кончил шумно самозабвенно, так и не прикоснувшись к себе. Мальчишка закричал, выгибаясь в спине, а его тело сотрясла мелкая приятная дрожь. Но Чонгук не остановился. Он продолжал двигаться, словно одержимый, пока его собственное тело не достигло предела. Он извергся в Чимина с громким первобытным рыком и обессиленно обмяк, падая рядом с любовником на постель. Тишина, воцарившаяся в комнате, давила, но не напрягала Чимина, скорее наоборот, она успокаивала его. Он перевернулся к легату лицом и растекся под его боком, чувствуя себя опустошенным и умиротворенным одновременно. Он любил эти моменты близости, пусть даже они и были такими грубыми, лишенными любви и тепла. Ему казалось, что именно в эти минуты он был ближе всего к тому, чтобы по-настоящему обладать сердцем Чонгука. Но он ошибался. Горькая ирония заключалась в том, что в этот самый момент, когда Чимин чувствовал себя так близко к своей любви, он был дальше от нее, чем когда-либо. Марк резко поднялся с кровати, не обращая внимания на растерянный взгляд любовника. Он быстро надел тогу, брошенную в пылу страсти на пол, и так не проронил ни слова. Чимин, наблюдая за ним, почувствовал, как в его сердце закрадывается тревога. Что-то было не так. Обычно после таких встреч Чонгук оставался с ним хотя бы на несколько минут, чтобы перевести дух, чтобы одарить его мимолетным взглядом. Но сегодня легат вел себя так, будто его преследовала стая разъяренных волков, и он торопился сбежать отсюда как можно скорее. Когда Марк уже собирался покинуть комнату, Чимин не выдержал и вскочил. — Господин, — робко позвал он. Чонгук остановился, но не обернулся. — Что? — его голос был холоден и бесстрастен. — Как… как скоро вы вернетесь? — выдавил Чимин; его голос предательски дрожал, а к глазам уже подступали слезы. Чонгук помолчал несколько томительных секунд, но в его молчании таилось безразличие, которое было хуже любых слов. Он лишь покачал головой, словно отгоняя назойливую муху. Легат ничего не обещал мальчишке. И ничем не обязан. — Не жди меня, — бросил он через плечо и вышел, оставив Чимина одного в развороченной остывающей постели.
***
Стоило первым лучам солнца коснуться золотистых песков тренировочной площадки, как все гладиаторы лудуса Аврелиев уже были на ногах. Новобранцев сегодня гоняли особенно тщательно, не позволяя отлучиться, даже чтобы справить нужду. Вечером им предстояло пройти Посвящение, и никто не знал, выстоят ли они против опытных бойцов, чтобы занять почетное место среди гладиаторов. Тэхен всю ночь не смог смокнуть глаз, поэтому чувствовал себя измотанным и разбитым. Во время тренировки он то и дело спотыкался, будто земля уходила из-под ног, и неуклюже ронял из ослабевших рук деревянный гладиус. Ланиста, наблюдавший за ним с недовольным видом, бросал в его сторону проклятия и гневные выкрики, и даже пару раз болезненно хлестнул кнутом по ногам. Не сильно, но показательно. Это даже взбодрило дакийца. Боль, словно порыв промозглого ветра, заставила его встрепенуться и собраться с силами. Юнги заставлял новобранцев таскать тяжелые деревянные балки, которые то и дело падали из трясущихся рук. Сила дакийца была в скорости и ловкости, а не в мускулах, поэтому он бросил балки и принялся оттачивать базовые удары в паре с еще одним новобранцем — высоким кучерявым юношей. Кажется, его звали Пифон, и был он родом из далеких Афин. Было слышно, как свистел в руках ланисты кнут, то и дело рассекающий душный воздух. Несколько ударов прилетело Золту и Скорло, но дакийцы лишь молчаливо скалили зубы. Тэхен попросил им не нарываться. Ему все еще не была известна судьба остальных пленных, поэтому он старался лишний раз не лезть на рожон и держал соплеменников от этого подальше. Несмотря на свой горячий нрав, Золт и Скорло всегда прислушивались к бывшему вождю. Их связывали годы совместных битв, где Тэхен завоевал их уважение не титулом, полученным от погибшего отца, а пролитой кровью врагов. Каждое пройденное сражение подтверждало его право быть лидером, закаленным в огне побед и поражений. — Пифон! Хватит сиськи мять, наступай! Этот дакиец, не успеешь моргнуть, заставить тебя глотать песок! Соберись! — рявкнул Юнги; его голос звучал как треск раскаленной стали. — Ноги шире! Что ты зажимаешься, как девка в первую брачную ночь! От этих слов лицо афинянина побагровело, на лбу вздулась некрасивая синяя вена. Он явно взбесился. Тэхен же едва заметно ухмыльнулся. Тот факт, что придирки предназначались не ему, можно было считать маленькой победой. Но ликовать было рано, ведь бой еще не окончен. Дакийец ушел от летящего справа удара, отразив его мечом, но в грудь тут же впечатался щит. Воздух выбило из легких, и мальчишка рухнул на землю. Со всех сторон раздался омерзительный гогот. Тэхен сплюнул песок, попавший в рот, и стремительно вскочил на ноги. Афинянин выглядел чересчур самодовольно для того, кто совсем недавно получил от Тэхена эфисом между лопаток. — На моей родине часто говорят: «Пирует тот, кто смерть врага испил, а не разок в песочке повозил», — с насмешкой произнес Тэхен. Конечно, ничего подобного в Дакии не говорили. Тэхен просто выдумал это, чтобы на последнем слове ловко проскочить под руку Пифона и ударить в открытую спину деревянным гладиусом. Тот с глухим звуком рухнул лицом в песок. В этот раз смеялись над ним. — Неплохо, щенок, — сказал ланиста, окидывая Тэхена внимательным взглядом. — А ты, червь, не зевай. Подставил спину — и ты труп. Ближе к полудню всех гладиаторов отпустили передохнуть. Измученные бойцы, словно стая голодных волков, ринулись в триклиний, мечтая побыстрее набить животы. Кормили в лудусе сносно. Бурда, плавающая на дне тарелке, не воняла дерьмом, что уже делало ее пригодной в пищу. Тэхен и его соплеменники разместились в дальнем углу комнаты, подальше от шумной толпы и чужих глаз. Аппетита у дакийца не было, но он заставлял себя есть. Для предстоящего Посвящения ему потребуются все силы. — Полюбуйтесь на эту дакийскую шлюху! — раздался злобный хохот за спиной Тэхена. Он утомленно закатил глаза, но отвечать не стал. — Я с тобой разговариваю, кусок дерьма! — прозвучало уже ближе, и чья-то крупная потная ладонь вцепилась в плечо дакийца. Этого он стерпеть не мог. Резко развернувшись, Тэхен перехватил наглую руку, и резко выкрутил запястье. Кость под давлением сильных пальцев хрустнула, и из глотки обидчика вырвался болезненный стон. Он скрючился, пытаясь вырваться из мертвой хватки, но дакийец не отпускал. — Ты, щенок, перешел черту, — прошипел гладиатор сквозь стиснутые зубы. Его голубые глаза горели ненавистью. Он был на голову выше Тэхена, с целой горой мускулов в придачу, но дакийец не испытывал страха. Запястье обидчика все еще находилось в его власти. — Я тебя натяну по самые яйца, ублюдок, — прорычал гладиатор, багровея от ярости и бессилия, и попытался вырваться, дергая рукой из стороны в сторону. Но Тэхен лишь усилил хватку на его запястье, заставив того вновь взвыть. Не тратя времени на размышления, дакийец нанес резкий, точный удар подошвой сандалии в голень гладиатора. От неожиданной боли обидчик дернулся, и дакийец, разжав пальцы, позволил ему рухнуть на каменный пол. — Мерзкая шлюха, — с ненавистью выплюнул гладиатор, корчась от боли. Ему помогли подняться двое крупных галлов, которые до этого оставались в стороне. Почему-то Тэхен не сомневался, что не просто так привлек их внимание. Все дело было в Икарусе, которого, по словам Бахру, подлатав, отправили на рудники. Вероятно, эти презренные псы решили отомстить за дружка. — Как нам поступить с ним, Крикс? — спросил гладиатор, стоявший слева. Его лысый череп покрывали рубцы и шрамы, а на широких плечах прослеживались раны от когтей. — Сломаем ему ноги, — сплюнув, подал голос второй. Он был менее внушителен, чем дружки, но выглядел более опасным. Голодный волчий взгляд черных глаз прошелся по телу Тэхена. — А потом пустим по кругу. Все трое разразились диким гоготом. Однако никто больше не поддержал их странного веселья. За спиной дакийца застыли Золт и Скорло, вставшие со своих мест. Но Тэхен лишь коротко кивнул им, давая понять, что справится сам. Боковым зрением он заметил приближающихся Бахру и Пифона. Как бы дакийца ни душило одиночество, сейчас он был не один. И это заставило насторожиться Крикса и его ребят. — Обслуживаешь их ради защиты, щенок? — оскалил кривые желтые зубы гладиатор. От него воняло, как от кучи лошадиного дерьма, из-за чего Тэхен показательно скривился. — Зачем мне заниматься твоей работой? — дакиец ухмыльнулся, облизнув губы. — Может, ты и моей защиты хочешь? Крикс взревел и, несмотря на боль в ноге и сломанное запястье, ринулся в сторону дакийца. Тэхен отступил в сторону, увлекая за собой Золта и Скорло, и Крикс, потеряв равновесие, врезался в низкий стол, упав лицом в уже остывшую похлебку. Теперь смеялись все. Их смех эхом прокатился по триклинию. Но не успел Тэхен обернуться, как на него набросились двое его дружков. Он почувствовал удар в бок, второй — в спину. Дакийец покачнулся от охватившей тело резкой боли, но устоял на ногах. Бахру и афинянин хотели вмешаться, но Тэхен покачал головой. Он не мог прятаться за чужими спинами. Уважение и страх можно заслужить только кровью. И сегодня он прольет ее. Несмотря на клокотавшую под ребрами ярость, Тэхен вступил в схватку с ясным и холодным рассудком. Его движения были быстрыми и точными, в отличие от крупных и неповоротливых противников. «Где не можешь взять силой, бери выносливостью. Враг не сможет вечность бегать за тобой, и когда он выдохнется, бей, как в последний раз». Уроки отца не были забыты, поэтому сейчас он крутился, уклонялся и периодически наносил ответные короткие удары. Поднырнув под размашистый удар одного из громил, Тэхен врезал ему кулаком в живот, заставив того согнуться от боли. Вторым ударом он впечатал локоть ему в шею. Тот рухнул на землю, судорожно хватая ртом воздух. Второй же, видя холодную ярость в глазах дакийца, смотрел на него с неприкрытой настороженностью, пятясь назад. Тэхен надвигался на него, словно неотвратимое божественное провидение. Совершив резкий рывок, дакийец сократил между ними расстояние и нанес быстрый удар в лицо. Кость хрустнула, и брызги крови окрасили щеки и подбородок гладиатора в багровый. Он рухнул на пол, держась за сломанный нос. Тэхен, тяжело дыша, окинул взглядом поверженных гладиаторов. Его взгляд остановился на Юнги, который наблюдал за схваткой с бесстрастным выражением лица. В голове Тэхена пронеслась мысль: «Он просто ждет, чтобы наказать меня.» Ланиста не торопился вмешиваться. Он лишь лениво похлопал в ладоши, привлекая внимание гладиаторов. — Интересное развлечение, — прохрипел он; его голос звучал как скрежет стали, — но довольно. У нас впереди Посвящение, и нам нужны гладиаторы, а не трупы в сточной канаве. Он бросил презрительный взгляд на валяющихся у ног дакийца противников и подозвал Тэхена. Дакийец, чувствуя, как в груди клокочет ярость, неохотно подошел к ланисте. Он ожидал наказания, удара, чего угодно, но Юнги лишь окинул его оценивающим взглядом. — У тебя есть ярость, — констатировал он, — это хорошо. Но ярость без контроля — это безумие, а безумец на арене долго не проживет. Запомни это, дакийец. Вечером ты столкнешься с теми, кто намного опаснее этих жалких крыс.***
Оставшиеся до вечера часы тянулись мучительно медленно. Тэхен продолжал тренироваться, но мысли о предстоящем испытании не давали ему покоя. Он вспоминал свой дом, семью, ту жизнь, которой лишился. Ярость снова заклокотала в груди, но он постарался обуздать ее, как и велел Юнги. Он понимал, что она может быть оружием, но только если держать ее под контролем. В противном случае, ярость способна разрушить тебя, сжечь дотла душу и рассудок. Когда солнце начало клониться к закату, гладиаторы собрались на тренировочной площадке. В центре возвышался помост, окруженный факелами, освещающими лица собравшихся. Тэхен увидел знакомые лица: Пифона, Золта, Скорло, а также множество других новобранцев. На лицах многих уже отчетливо проступали страх и безысходность. Другие же, напротив, отчаянно боролись с паникой, пытаясь сохранить подобие невозмутимости, цепляясь за ускользающие остатки храбрости. Юнги поднялся на помост и обвел взглядом толпу. На губах играла хищная ухмылка. — Сегодня вы пройдете Посвящение, — объявил он; его голос гремел над площадкой. — Вы сразитесь с гладиаторами, доказавшими свою силу и право называться настоящими мужчинами. Только те, кто выстоят, получат возможность носить звание гладиатора лудуса Аврелиев. Пусть удача сопутствует сильнейшим! Под барабанный бой новобранцев выводили на арену одного за другим. Тэхен наблюдал, как одним вскрывали глотки в первые секунды боя, а другим удавалось продержаться и занять почестное место в рядах настоящих гладиаторов. Золт и Скорло, к огромному облегчению Тэхена, справились. Правда без ран не обошлось. Одному рассекли руку от запястья до плеча, а второму спину. Но они были живы. Как и Пифон, который на последних секундах боя едва держался на ногах. С помоста его уводили. Дакийец знал, что его ждет та же участь, но он был готов. Он собрал всю свою волю в кулак и ждал своего часа, готовый сражаться до последнего вздоха. Юнги обвел взглядом строй гладиаторов и остановил его на Тэхене. — Дакийц! На помост! Сегодня ты сразишься с Бахру! Тэхен обернулся и тут же поймал на себе извиняющийся взгляд Бахру — могучего гладиатора, отличавшегося редкой добротой. Они неплохо ладили, обмениваясь короткими репликами во время тренировок, и теперь дакийцу было вдвойне тяжело осознавать, что судьба выбрала его противником этого огромного эфиопа. С тяжелым сердцем Тэхен ступил на помост, сжимая в потной ладони гладиус. Бахру уже ждал его, возвышаясь, словно непреступная скала. Он ободряюще улыбнулся, но дакийец не смог выдавить ответной улыбки. Слишком многое стояло на кону. Прежде, чем прозвучал сигнал к началу боя, взгляд Тэхен уловил силуэт, взирающий с небольшого балкона на площадку с холодным безразличием. Легат. Конечно, он не мог пропустить Посвящение. Каждый отобранный гладиатор сражался во славу его дома, и потому он лично присутствовал на каждом испытании. Чонгук почувствовал горящий взгляд Тэхена. Уголки его губ приподнялись в едва заметной, почти неуловимой улыбке. Он взирал на дакийца сверху вниз, не пытаясь демонстрировать превосходство, но Тэхен считал иначе. Мальчишка не сомневался, что легат насмехается над ним, над его тщетными попытками выжить. Дакийец злобно оскалился, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость. Мужчина лишь с огорчением покачал головой — Тэхен обещал быть смиренным. Чонгук надеялся, что сегодня он не умрет. А Тэхен, в свою очередь, надеялся лишь на одно — что когда-нибудь у него появится шанс убить этого самодовольного легата и смыть с себя клеймо рабства. Но пока что ему предстояло пережить Посвящение. Или он отправится вслед за родителями и братом. Туда, где обитают мертвые боги.
Примечания:
Мне будет приятно получить ваши комментарии и лайки. Это огромная мотивация для меня!
